Голод

У плинтуса, возле ножки шкафа, сидела мышь. Маленькая, с тонким хвостом, который лежал на полу, как нитка. Она поднялась на задние лапки и смотрела на меня чёрными бусинками глаз. В этом взгляде торчало недоумение, почти укор, как будто она говорила: «Ты притащил сюда половину гастронома, идиот, а сидишь с таким лицом, словно тебя ведут на эшафот». Усы дрогнули, нос быстро пошевелился, и я уловил, как она пробует воздух.

Мышь фыркнула и юркнула под шкаф. Движение вышло молнией, и тёмная щель под мебелью проглотила её, будто мыши там и не было. Я без радости усмехнулся. Крошечная искра жизни немного разогнала мрак одиночества. Крошки она уже съела, но в мою ловушку не попалась.

— Ладно, живём дальше, — сказал я громче. — Сегодня я один, и ты, серая, мой друг и сотрапезник. А завтра будет ещё один друг. Точнее — подруга. Так что веди себя прилично.

Я взял банку наугад. Металл холодил ладонь. Это оказалась тушёнка. Организму требовалось вознаграждение за каторжный труд — чтобы он понял, что риск имел смысл. Я вскрыл жесть консервным ножом. Запах еды — варёного мяса, лаврового листа и жира — ударил в нос. От этого аромата даже подъездная вонь на секунду отступила и сжалась, признавая поражение. Мир сделал шаг назад от бездны, и это ощущалось физически, как тёплый воздух на коже.

Я ел медленно. Педантично. Маленькой ложкой, тщательно пережёвывая каждый кусочек. Я держал внутри зверя, который требовал заглотить всё сразу, запихнуть в себя калории, пока их не отобрали. Набить желудок до отказа — значит стать тяжёлым, сонливым, медленным. Медлительность для меня выглядела роскошью. Я следил за каждым глотком, за тем, как пища попадает внутрь, как тело начинает оживать, как дрожь в руках отступает. А когда с едой было покончено, принял решение.

Калории, которые я сумел загрузить, следовало пустить в дело, а не в жир. Ещё больше восстанавливать боевую машину, в которую стремительно превращалось тело. Пока кровь получила глюкозу, пока организм сытый, нужно работать. Я знал это, и знание выглядело простым, как молоток.

Я ясно понял, что теперь каждый день состоит из двух равновеликих задач. Первая — выживать, отбиваясь от внешнего мира и не давая себя убить. Вторая — держать себя в тонусе, в рабочем состоянии, чтобы тело не развалилось. С первым жизнь справлялась сама, подкидывая сюрприз за сюрпризом. Второе требовало воли. И она теперь становилась таким же ресурсом, как рис и сахар.

Я расчистил место на полу, ногой сдвинул пакеты с крупой к стене. Пакеты скользнули, зашуршали, и этот бытовой звук неожиданно раздражал своей нормальностью. Ладони упёрлись в покрытие. Пальцы расставил широко, веером, чтобы снять часть нагрузки с запястий. Привычка поднялась со дна памяти и встала на место, как инструмент из ящика. Но мышцы… За последние четыре года гиподинамии они превратились в рыхлую субстанцию, и это я тоже почувствовал сразу, ещё до первого повторения.

Тело натянулось струной и пришло горькое откровение. Поясница просела, пытаясь найти лёгкий путь. Плечи мгновенно налились свинцом и жжением. Трицепсы задрожали мелкой, позорной дрожью ещё до первого движения. В груди поднялся короткий злой стыд за себя прежнего. За то, как легко я променял реальную силу и тренированность на удобное кресло и мерцающий экран, за которым незнакомые люди и сладкий обман.

Отвык я от настоящей нагрузки. Отвык... Это факт. Сейчас я слаб. Непростительно слаб для мира, в котором оказался.

— Раз. Работаем дальше, — выдохнул я, опуская грудь к полу.

Руки скрипнули суставами, будто внутри них песок. Подъём дался тяжело, словно я толкал не своё тело, а могильную плиту.

— Два. Дыши ровнее, — сказал я себе.

Дыхание сбилось сразу. Сердце застучало неровно и этот сбой пугал. Организм быстро забыл про дисциплину и нагрузки.

— Три. Терпи и делай, — прошипел я.

Нужно было вернуть форму. Нужно было выковать и закалить из этого киселя, которым я стал булатную сталь. Иначе завтрашний день может оказаться последним. Я видел завтрашний день не как слово, а как лестничный пролёт, как дверь, как чужие руки на горле, и от этого руки сами работали дальше.

Отжимания от пола. База. Альфа и омега физического существования. С этого ритуала начинают адепты кикбоксинга, когда тренер только собирает группу в зале, пахнущем потом и резиной, а ты уже обязан включить суставы, спину и брюшной пресс. В прошлой жизни это было рутиной, способом сжечь лишний круассан. Теперь это стало настройкой биологического механизма без права на самообман.

Процесс шёл в облегчённом, щадящем варианте. Последние четыре года жизни в стиле ждуна сделали своё. Я не собирался построить из себя олимпийского чемпиона. Мне требовалось другое — вернуть контроль над плотью, чтобы этот мешок с костями и жиром слушался разума, а страх бы оставался только сигналом.

Первое повторение пришло чудовищно тяжёлым. Гравитация будто выросла вдвое. Я опустился вниз, коснулся грудной клеткой холодного линолеума, и внутри образовалась пугающая пустота, словно из лёгких выкачали воздух насосом.

— Ещё одно повторение, — скомандовал я себе.

Подъём!

Локти дрожали. Плечевые мышцы вспыхнули огнём. Пальцы впились в покрытие, будто просили прекратить экзекуцию. Я держал темп медленным, тягучим, ровным, чтобы дыхание оставалось под контролем. Срыв в шумную одышку означал проигрыш. Одышка громкая. Она демаскирует. Она лишает мозг кислорода и делает тебя тупым и уязвимым.

Я считал про себя, чтобы сознание цеплялось за ритм.

Вниз — вдох. Вверх — выдох.

Каждый раз я ловил положение лопаток и удерживал его, чтобы плечи не уползали к ушам. Пресс держал в напряжении, чтобы корпус не провисал, как старый гамак. На пятом повторении руки стали ватными, словно набитые мокрыми опилками. На шестом в голове заорал трусливый адвокат и предложил лечь плашмя, объявить тренировку законченной, поставить себе зачёт и сохранить лицо перед самим собой.

— Ты врёшь, — прошипел я. — Я вижу...

На седьмом повторении понял, что судьба решается на таких мелочах. Тело начинало торговаться с духом, требовать себе скидку, искать лазейку. Поблажки я не дал. Я удержал верхнюю точку, заставил руки стоять, заставил плечи терпеть и дыхание оставаться ровным, насколько это вообще было возможно.

Я задержался в верхнем упоре. Я не рухнул на пол, а замер и удержал звенящее напряжение в трицепсах. Плечи пекло так, будто под кожу загнали битое стекло. Сделал глубокий жадный вдох, аккуратно выдохнул через сжатые губы и закончил подход.