Голод

Грузный обмякший тюк в линялом спортивном костюме оказался Сергеем Петровичем. Бывший полковник в отставке, любитель домино и громкого смеха, от которого дрожали стёкла в подъезде, он ревностно ухаживал за своей «Шеврале». Седовласая женщина с лицом, превращённым в кровавую маску, была тётей Мариной. Та самая, что вела бесконечную войну с коммунальщиками и грозила им прокуратурой. Я помнил их голоса. Помнил их привычки. Помнил, как они стояли у почтовых ящиков и спорили о ценах на гречку. Теперь их жизнь лежала на бетоне бесформенной грудой и молчала.

Я запретил себе сентиментальность. Жалость сейчас была бы преступлением. Я превратился в Харона, только вместо Стикса у меня был зев мусоропровода.

Остановливаться и делать перекуры было нельзя. Остановка означала бы рефлексию, а от неё и до безумия недалеко. Я делал то, что нужно. Необходимость диктовала суровая гигиена апокалипсиса.

Я подтаскивал их к ковшу одного за другим. Работа была тяжёлой, грязной, физиологичной. Из у некоторых ран сочилась тёмная жидкость, и она оставляла на бетоне новые полосы, жирные и пахучие. Я сбрасывал тела в чёрную дыру мусоросброса, и процесс напоминал кормление ненасытного чудовища. Дом проглатывал своих бывших жильцов с глухим утробным звуком.

Шурх. Удар о стенки шахты. Глухой тяжёлый шлепок где-то в недрах подвала. Тишина. Дом даже не поперхнулся. Он принимал эту жертву равнодушно, как какой-нибудь языческий идол.

Когда предпоследний исчез в бездне, я привалился спиной к стене и тыльной стороной рукава отёр лоб. Ткань мгновенно стала мокрой. Я взмок, хотя в подъезде так-то было прохладно.

Остался последний, но сил почти не было. Мне нужен был перерыв.

Я подумал о том, что ждёт снаружи. Подошел к межлестничному окну.

Заражённых было много. Когда начинал считать и сбивался на четвёртом десятке. Тридцать, сорок, может быть, пятьдесят фигур. Они шатались по двору без цели, путались в траекториях, чертили на снегу и слякоти петли и дуги, как будто кто-то раз за разом запускал их по одной и той же программе. Снег под ногами у них уже был утоптан, местами проступал серый наст, местами — грязные островки, где белизна сдавалась. Мир для них стал длинным пустым коридором. Направление стёрлось, смысл исчез, а вместо него работал инстинкт, или то, что его подменяло. Они шли, останавливались на секунду, снова тянулись вперёд, будто их тянули за невидимую нитку. Заражённые молчали и двигались без жестов. Даже случайная суета, когда кто-то из них на что-то обращал внимание, выглядела частью общего оцепенения.

Ближайший держался далеко — метров сорок, не меньше. Я стоял за стеклом подъезда и смотрел вниз, перчатки снял, и сейчас голая ладонь к холодной раме, чувствуя под пальцами шероховатость облупившейся краски. На стекле лежали тонкие разводы, следы прежней грязи и моего дыхания. Пятно быстро остывало и мутнело, превращаясь в серую вуаль.

Фигуры ходили там, как на сцене, и я ощущал себя зрителем, спрятанным в ложу, где можно смотреть и молчать, не платя за билет ничем, кроме нервов. Головы у них оставались опущенными. Взгляд ни разу не поднялся к окнам. Мой силуэт за стеклом их не цеплял. Они меня не слышали.

Я развернулся к квартире, но услышал какое-то копошение внизу. Память тут же подкинула, что это тварь, которую я оставил на потом.

Опасения подтвердились.

Передо мной копошилась тёмная фигура. Оно ползло. Одна нога сломалась и вывернулась под неестественным углом. Ногу повредило, видимо, когда-то, что было. Колено смотрело назад, и от этого всё его движение выглядело неправильным, как у поломанной куклы. Одежда превратилась в грязные лохмотья и открывала серую, синюшную кожу. Тварь оставалась живой. Она цеплялась руками за ступени, подтягивала изувеченное тело и сантиметр за сантиметром вытаскивала себя вверх, вопреки гравитации. Пыль на ступенях вздрагивала под её ногтями, и на каждом подтягивании она оставляла короткие, рваные полосы, словно кто-то стёр ластиком слой грязи.

Я был между вторым и третьим. У окна и он полз ко мне.

Скорости у неё почти не было. Зато была пугающая, тупая уверенность — как у насекомого или механизма. Заражённый знал, что наверху есть еда. И полз.

Существо подняло голову. Ноздри раздулись и втянули воздух. Оно учуяло меня. Поведение сменилось мгновенно. Вся фигура оживилась, засуетилась, стала работать руками быстрее. Рот раскрылся в беззвучном оскале, блеснули жёлтые зубы, и слюна тонкой нитью потянулась к подбородку. Длинные грязные ногти заскребли по бетону чаще. Оно рвалось наверх. Оно рвалось ко мне. Оно уже считало меня своим.

Я не стал ждать, пока оно доползёт. Я спустился на несколько ступеней и сел на холодный бетон. Сел так, чтобы спина держалась ровно, а ноги упирались. Лестница уходила вниз, и я выбрал угол, где свет из окна ложился хоть какой-то полосой, где было видно цель и руки.

Дистанция. Устойчивость. Контроль. Три кита моей новой, не весёлой жизни. Проговорил их про себя, как короткую молитву, и почувствовал, как мозг успокаивается от простой схемы.

Я сидел, смотрел на приближающуюся макушку с редкими слипшимися волосами и ловил внутри состояние. Гнева не было, только необходимость. И необходимость не требовала эмоций, только точности.

Когда существо подползло достаточно близко, стали различимы мутные бельма глаз, я выставил трубу и навёл острие. Проверил, как сидит рукоять в ладонях, как переносится вес тела.

— Не подскажете, как пройти в библиотеку? — тихо сказал я и ткнул самодельным копьём.