Голод

Щит встал в боевое положение, закрывая жизненно важные точки. Труба вышла строго по центру предполагаемой атаки, нацеленная в невидимого врага. Я удержал локоть ближе к корпусу, сгруппировался, чтобы удар не сорвал руку в сторону. Левой рукой, медленно, с замиранием сердца, я потянулся к дверной ручке, стараясь не цеплять ногтями дешёвый пластик и не издать лишний щелчок, который мог стать последним звуком в моей жизни.

Дверь была самая заурядная дешевая межкомнатная. Прессованная стружка, оклеенная плёнкой «под благородное дерево». Хлипкая, смехотворная преграда, которая в той, прежней мирной жизни отделяла запах наваристого борща от табачного дыма в коридоре.

Пальцы обхватили холодный пластик рукояти.

Ручка оказалась неприятно липкой, покрытой налётом застарелого жира и въевшейся пыли — тактильное напоминание о чужой нечистоплотности, вызвавшее у меня брезгливую судорогу. Я повернул механизм до сухого щелчка и рванул створку на себя, вложив в это движение всю накопившуюся злость, и тут же, повинуясь инстинкту, отшатнулся назад.

И в то же мгновение из густого мрака кухни метнулась тень.

Рефлексы, выдрессированные страхом последних дней, сработали стремительнее неповоротливого разума. Я отпрянул, с грохотом упёрся левым плечом в щит, выстраивая жёсткую конструкцию, и выбросил вперёд смертоносный наконечник трубы, целясь в невидимый центр масс. Сердце ударило в рёбра, а пальцы на древке свело судорогой, пытаясь раздавить металл.

Тень, однако, проскочила мимо жала. Низко. Унизительно низко для человеческого существа. В полумраке коридора мелькнул длинный, гибкий хвост, и послышался звук когтей, скребущих по лаку.

Это был кот.

Огромный, безобразно раскормленный зверь, пятнистый, черно-рыжего окраса, напоминающий упитанного тигра в миниатюре. Он пронёсся мимо меня, когтями сорвав с паркета тонкую стружку, затормозил с противным, резким шорохом, развернулся всем корпусом и уставился на меня своими наглыми, янтарно-жёлтыми глазами. В этом взгляде не было и тени страха. Напротив, в нём читалось глубокое, вселенское презрение ко всей этой нелепой мизансцене. Он смотрел на меня так, будто я своим существованием испортил ему послеобеденный отдых. Кот фыркнул, раздражённо дёрнул хвостом, продемонстрировав мне своё отвисшее брюхо, и метнулся вглубь коридора, растворяясь в сумраке спальни, где ему было привычнее и, вероятно, безопаснее.

Внутри меня что-то оборвалось с тонким звоном. Натянутая до предела струна напряжения лопнула, и на смену адреналину пришла волна жгучего, едкого стыда. Я стоял в боевой стойке, готовый убивать, обвешанный самодельной защитой, как средневековый ландскнехт, и против кого?

Против домашнего кота, объевшегося хозяйскими припасами. Воздух, который я удерживал в лёгких последние секунды, вырвался наружу с сиплым свистом, прозвучавшим в тишине чужой квартиры неприлично громко.

— Отлично, просто отлично, — прошептал я себе под нос, чувствуя, как предательски дрожат колени, а по спине ползёт холодная струйка пота.

— Великолепный из меня герой, нечего сказать. Кота я испугался сильнее, чем тех упырей в подъезде. Ещё немного — и опозорился бы окончательно, навалив в штаны.

Я опустил трубу на пару сантиметров, давая мышцам передышку, однако полностью убирать оружие не стал. Кот, при всей его комичности, не объяснял того зловещего скрежета, что я слышал ранее. Скрежет мог исходить от чего угодно. Я перешагнул порог кухни.

Здесь царила могильная прохлада. Если в коридоре воздух был спёрт, тяжёл и неподвижен, то здесь, среди кафеля и холодных эмалированных поверхностей, сохранился остаточный холод — тот самый, что свойствен помещениям, где жизнь замерла, остановилась, но ещё не начала разлагаться окончательно.

Место утренних завтраков и ночных исповедей, место привычного домашнего шума, а теперь здесь безраздельно хозяйничали мёртвая тишина и серый налёт запустения.

Моя рука, помимо воли, потянулась к выключателю. Рефлекс цивилизованного человека, въевшийся в подкорку, сработал безотказно. Палец вдавил клавишу. Под потолком, в мутном, засиженном мухами стеклянном плафоне, жалобно бзыкнула лампочка и, мигнув, загорелась. Свет этот был тусклым, желтушным, умирающим. Он едва разгонял тьму по углам, отбрасывал длинные, дрожащие тени от табуретов и стола, но этого хватило, чтобы кухня обрела пугающую реальность, проступив из небытия со всеми своими острыми углами и предметами.

Я огляделся с жадностью сыщика. На кухонном столе, покрытом дешёвой клеёнкой с весёленьким, неуместным цветочным узором, лежал ровный слой серой пыли. И на этой пыли, словно письмена, отпечатались следы кошачьих лап — чёткие, уверенные, хозяйские. Кот жил здесь полновластным владыкой. Он расхаживал по столу, как по своей территории, инспектируя владения. Следы вели к навесным шкафам, кружили замысловатыми петлями у холодильника, уходили к раковине и возвращались обратно. Он искал пропитание. И выживал с той же звериной серьёзностью и упорством, что и я сам.

Эта ничтожная деталь успокоила меня сильнее, чем любая тишина. Упитанный кот — верный признак наличия ресурсов. Кот не толстеет, питаясь святым духом и воздухом. Он нагуливает жир на чьих-то запасах и на собственной наглости.

Я приблизился к белому, громадному саркофагу холодильника. Старый, пузатый «ЗИЛ» с округлой ручкой, агрегат с характером, который раньше, должно быть, гудел на всю квартиру, сотрясая пол, а сейчас молчал, как мертвец. Я ухватился за ручку и потянул, преодолевая чмокающее сопротивление магнитной резинки.

Дверца поддалась неохотно, с тяжёлым вздохом. Из недр агрегата пахнуло кислым, тяжёлым духом испорченной еды, прокисшего супа. Запах был противный, резкий, но он не бил по мозгу тем особым, сладким смрадом смерти. На полках царило унылое запустение. Овощи в нижнем пластиковом ящике превратились в склизкую, неопрятную массу, напоминающую болотную тину. Помидоры стекли бурой, зловонной лужицей. Огурцы сморщились, скукожились, как древние мумии. Где-то между ними виднелся кусок плесени, пушистый и девственно белый, будто кто-то ради эксперимента вырастил в ящике маленькое, ядовитое облако. Я даже не стал марать руки, копаясь в этой гнили.