Голод

Яйца. Целый десяток в картонной ячейке. Я взял одно, осторожно, как драгоценность, поднёс к тусклому свету лампы и покачал. Вроде целое, скорлупа без трещин. Внутри ничего не хлюпало, вес ощущался плотным. Это был чистый белок. Это была энергия, жизнь, заключённая в хрупкую известковую оболочку. Я бережно вернул яйцо на место и забрал весь десяток.

На средней полке лежал пакет с чем-то мягким, уже бесформенно потекшим. Зато у самой задней стенки, в холодной тени, обнаружился клад — кусок сырокопчёной колбасы в полиэтилене. Твёрдый, как дубинка пэпээсника. Такой переживёт и нас, и этот дом, и, пожалуй, саму эпоху. Я схватил его, чувствуя, как в пустом желудке мгновенно просыпается и начинает ворочаться первобытный голод.

В морозилке было пусто. Видимо, припасы моего соседа не интересовали.

Зато навесные шкафы оказались настоящей пещерой Али-Бабы.

Я распахивал дверцы одну за другой, и с каждой новой находкой во мне крепло странное, горькое чувство торжества пополам с отчаянием. Банка гречки — сухое золото. Рис, заботливо пересыпанный рачительным хозяином, ныне гниющим на лестничной клетке, в пятилитровую пластиковую бутыль из-под воды. Пачки макарон. «Рожки», «перья», «спиральки». Сахар-рафинад. Каменная соль. Специи в разноцветных пакетиках. Трёхлитровая банка домашних солений — огурцы плавали в мутном рассоле, крышка закатана.

Я стоял над этими сокровищами, до белизны в костяшках сжимая в руке килограммовый пакет сахара, и чувствовал, как холодная, расчётливая злость выдавливает из меня последние остатки сентиментальности. Ещё неделю назад я мог зайти в любой супермаркет, небрежно бросить этот сахар в тележку и забыть о нём через минуту.

Сейчас же я держал в руках белый песок, который стал дороже песка золотого. Сахар даёт быструю глюкозу. Глюкоза кормит измождённый мозг. Мозг держит меня живым, позволяя не совершать ошибок. Без ясного рассудка я превращусь в ещё одну шаркающую тень на лестнице.

Соблазн сгрести всё подчистую был велик, почти непреодолим. Внутренний хомяк, жадный и перепуганный, визжал и требовал набить карманы, заполнить все ёмкости, унести, спрятать, зарыть в нору.

Я начал с самого необходимого. Унесу, сколько смогу. Дверь открыта, вернусь сюда в любой момент. А сейчас работаю, пока есть силы. Пару пакетов крупы. Сахар. Соль. Ту самую колбасу-дубинку. Я снял с крючка хозяйственную сумку, плотную, матерчатую, с цинично неуместной надписью «С Новым Годом!», и начал методично укладывать добычу. Пакеты шуршали, как мне казалось, оглушительно громко. Я ловил каждый шорох, каждый хруст и замирал на секунду, вслушиваясь в тишину, ожидая, не ответит ли мне проклятый дом, не придёт ли кто на звук мародёрства.