Голод

Глава 10

Расчистив дорогу из мертвых тел, которые больше не были опасностью, я смог полностью выйти на лестничную площадку и обратил тяжёлый, воспалённый взор в сторону соседней квартиры, что располагалась, через короткий, ныне кажущийся бесконечно длинным, коридор.

Я крепче перехватил трубу, ощущая кожей, как шершавый металл холодит вспотевшую от напряжения ладонь. Теперь предстояло совершить то, ради чего я, собственно, и покинул свою нору. Завтрашний день, неумолимый и грозный, диктовал свои жестокие условия. Завтра мне предстояло спускать Дашу с пятого этажа на второй, и эта сложнейшая логистическая задача требовала абсолютной стерильности маршрута. Мне нужна была гарантия того, что в тылу не останется смертельных сюрпризов.

Меньше всего на свете я желал, таща на собственном хребте ослабевшую от голода девушку, получить удар в спину или же влететь во внезапно распахнувшуюся дверь чужой квартиры, из недр которой, роняя ядовитую слюну, вывалится очередной жрун. Рассудком я уже осознал, что способен убивать. Рука выдержит, мышцы не подведут. Однако глухое, тоскливое ощущение в груди твердило иное. Я оставался всё тем же человеком, который лишь сжимает в кулаке заточенную железку и усилием воли заставляет себя переставлять ноги, а вовсе не героем боевика, хладнокровно укладывающим врагов штабелями без помощи оружия. Риск стоил слишком дорого — ценою была жизнь, и не только моя.

Нужно было заглянуть к соседу.

Обитал он рядом, буквально через стенку. Персонаж колоритный, из той породы людей, коих принято именовать душой двора, а вернее сказать — душой местной рюмочной. Водилась за ним пагубная привычка, о которой знал весь подъезд, от мала до велика. Дверь его квартиры почти никогда не запиралась. Вечный хмельной оптимизм, выражавшийся в неизменном, заплетающемся «Да ладно, свои же люди!», всё время вызывал у окружающих лишь глухое раздражение. Соседи косились с осуждением, старушки злобно шипели вслед. В новой же реальности эта безалаберность и упование на «авось» превратилось в смертельную ловушку. Для него самого. Для тех, кто оказался рядом. Для меня же это стало тактической возможностью, мрачным подарком судьбы, который я не имел права игнорировать.

Я вовсе не намеревался устраивать рейд по чужим спальням. Моя задача была узкой, и до цинизма прагматичной. Быстрая разведка и немедленное отступление. Убедиться, что там, за тонкой перегородкой стены, не притаился никто живой или, что куда хуже, уже не совсем живой. Закрыть этот вопрос до рассвета. Если квартира окажется пустой, я сочту это бонусом. Быть может, прихвачу пару пакетов с крупой или завалявшиеся консервы с кухни и уйду восвояси. На сегодня с меня довольно приключений и ужаса. Даша сказала, что продержится сутки. Стало быть, эту ночь я проведу в режиме тишины, чутко слушая дыхание подъезда, анализируя каждый шорох, каждый скрип. А поутру, на свежую голову, приму решение, как эвакуировать её вниз, не разбудив при этом половину дома, кишащего смертью.

Дверь поддалась на удивление легко, словно приглашая войти. Петли даже не скрипнули; их, похоже, хозяин смазывал куда чаще, нежели пользовался замком.

Едва створка отошла, мне в лицо ударила волна такого густого смрада, что я на мгновение потерял ориентацию в пространстве. Воздух здесь был плотным и спёртым. Запах давно испорченной еды, въевшегося в обои перегара, грязного старческого белья и той самой сладковатой гнили смешался в чудовищный коктейль, от которого мутило рассудок. Я прижал надушенный шарф плотнее к лицу, до боли в переносице, пытаясь хоть как-то отфильтровать эту отраву, сделал короткий, поверхностный вдох и шагнул через порог.

В квартире царила могильная тьма. Окна были плотно занавешены тяжёлыми, пыльными шторами, и уличный свет не проникал внутрь. Тишина стояла ватная, давящая, абсолютно неестественная. Это была тишина помещения, где воздух уже давно перестал быть жилым, домашним, где жизнь остановила свой бег. Я замер в прихожей, обратившись в слух.

Так слушают в боксёрском зале перед спаррингом, в те тягостные, растянутые секунды, когда тренер ещё не рявкнул «работаем», но ты по едва заметному движению плеч соперника, по скрипу резины кроссовок уже понимаешь всем нутром, что сейчас полетит тяжёлая плюха и он попробует пробить твою защиту. Только здесь, в этой зловонной яме, моим соперником была темнота, и пробить она могла не перчатками, а гнилыми зубами.

Я двинулся вглубь коридора и прижался спиной к стене. Пустота за плечами казалась отдельным, враждебным существом, она тянула к себе взгляд, манила обернуться и одновременно требовала, чтобы я туда не смотрел, дабы не увидеть бездну. Труба стала продолжением моей руки, частью скелета. Я держал её так, чтобы хищное жало смотрело строго вперёд и не цеплялось за мебель в тесноте, чтобы оно могло сразу, без замаха, уйти в цель, а не искать угол атаки. Щит поднялся чуть выше, к подбородку, прикрывая шею и верхнюю часть корпуса. Ремни на предплечье давили, влажная кожа под ними нестерпимо чесалась от пота, но щит давал шаткую опору, если придётся принимать удар плечом.

Мои шаги получались мягкими, перекатными, почти кошачьими. Я шёл с пятки на носок, ловил баланс на каждом движении, боясь хрустнуть суставом, и слушал, как рифлёная подошва касается пола. Паркет здесь был омерзительным, местами липкий, словно покрытый сиропом, местами сухой и скрипучий. Ещё бы, ведь его не меняли со времён Брежнева. Где-то к нему прилипла вековая грязь, где-то остались мутные разводы, будто по нему таскали мокрые, грязные тряпки и бросили гнить. Если из комнаты метнётся тень, встречу это на расстоянии, где работает стальная труба.

Я добрался до поворота на кухню и застыл, словно изваяние.

Из-за закрытой кухонной двери донёсся звук. Скрежет. Сухой, ритмичный, пугающе настойчивый. Кто-то царапал дерево чем-то твёрдым и острым, и каждый монотонный повтор этого звука свидетельствовал о том, что там, за тонкой преградой, есть движение, и у этого движения есть цель.

В груди ёкнуло, дыхание сбилось. Сердце сжалось в болезненный, трепещущий комок. Адреналин обжигающей волной ударил в конечности, и руки стали предательски лёгкими, невесомыми, готовыми действовать быстрее мысли, опережая разум. Это было смертельно опасно. Спешка убивает вернее пули. Я заставил себя замедлиться, усмирить дрожь. Мысленно приказал мышцам налиться свинцовой тяжестью, чтобы каждая команда проходила через голову, через осознание, а не через паническую, животную дугу рефлекса.