Голод

Моя рука рванулась вперёд. Стальной наконечник вошёл в темноту проёма, туда, откуда доносилось сиплое, клокочущее дыхание. Удар. Ещё удар. Жало находило кость, с хрустом проходило её, проваливалось в мокрую, вязкую пустоту, и каждый раз отдача возвращалась мне в ладонь мерзкой, липкой дрожью. Я бил, чтобы прекратить этот звон. Чтобы наступила благословенная тишина. Чтобы этот кошмар наконец закончился.

Ключи звякнули в последний раз — жалобно, тонко — и затихли навсегда.

Рвотный позыв подкатил к горлу тугим, горячим комом. Желудок, возмущённый смрадом этой интимной бойни, требовал немедленного очищения. Я сцепил челюсти до боли в висках и чудовищным усилием диафрагмы задавил спазм обратно. Я делал это не из ложного мужества и уж точно не ради уязвлённой гордости. Мною руководила лишь циничная практика выживания.

Пол под ногами превратился в скользкий, омерзительный каток из сукровицы, слизи и грязи. Позволить себе рвоту означало потерять драгоценные секунды, сбить ритм дыхания и, что хуже всего, утратить равновесие. А упасть здесь, сейчас, означало умереть мучительной смертью. Жестокий закон джунглей, перенесённый в тесную бетонную панельку, не делал скидок ни на сентиментальность, ни на слабость желудка.

Я поднял импровизированный щит выше, перекрывая линию обзора, отгораживаясь от содеянного, и двинулся вперёд. Каждый шаг давался с трудом, словно я брёл по дну болота. Я ступал аккуратно, проверяя рифлёной подошвой надёжность опоры, ибо мокрая дрянь на полу вела себя предательски, как масло. Под ногами мешались тела. Они лежали неопрятными, бесформенными грудами, переплетясь конечностями в последнем уродливом, противоестественном объятии. Чужие штанины цеплялись за мои ноги, мёртвые пальцы, казалось, пытались схватить меня за щиколотки. Ботинки скользили по чему-то мягкому и податливому, отчего душу воротило наизнанку. Где-то внизу, под моим весом, сухо и гадко хрустнуло. Звук ломающегося человеческого хряща прорезал тишину подъезда, как выстрел, и меня всего передёрнуло от отвращения, но я не остановился.

Прикасаться к ним руками или даже ногами лишний раз я брезговал. Для этого существовал мой инструмент. Я использовал трубу с укреплённым жалом, как дворник использует швабру, расчищая путь от осенней листвы. Поддевал торцом трубы чьё-то плечо, отодвигал в сторону безжизненную руку, освобождая себе узкий фарватер для прохода. Тело сдвигалось на пару сантиметров и снова вязло в общей куче.