Голод

Минуты растянулись в тягучую, душную, бесконечную вечность. Я потерял счёт ударам и перестал считать поверженных. Вместо этого я начал считать паузы. Те короткие, драгоценные мгновения затишья, когда можно сделать судорожный, жадный глоток воздуха, прежде чем очередная волна смрада скрутит внутренности мучительным спазмом. Я считал удары собственного сердца, колотившегося о рёбра гулко и часто, как пойманная птица. Оценивал состояние правого плеча. Дельтовидная мышца налилась горячим свинцом, начала ныть тупой болью, и я с тихим ужасом ждал возвращения предательской дрожи, ведь дрожь делает удар неточным, а неточный удар в такой узкой щели неминуемо превращается в чужие, холодные пальцы на твоём предплечье.

А они давили. Упорно, тупо, бессмысленно. Один за другим. Лестничная клетка жила по своим жутким, противоестественным законам гидродинамики. Услышав скрип двери и почуяв манящий запах живого мяса, они стекались к щели, подобно мутной, грязной воде в стоке. И когда их скапливалось много, они начинали давить массой, наваливаясь друг на друга, давя передних, создавая живой, шевелящийся, стонущий пресс. Давление шло волнами, приливами и отливами. Дверь дрожала, стонала петлями, силясь раскрыться шире. Верёвка дёргалась на запястье, врезаясь уже не в кожу, а в самое мясо. Под перчаткой горело огнём, будто я сунул руку в костёр.

Левой рукой я вцепился в верёвку, намертво намотав её на кисть, превратив руку в крюк, удерживая дверь в заданном положении и не уступая ни единого миллиметра жизненного пространства. Правая же продолжала работать наконечником, размеренно и неутомимо.

Я намеренно, с усилием воли, запретил себе вглядываться в лица. Всю схватку смотрел не на жрунов, а на векторы приложения физической силы. Взгляд мой выхватывал лишь точку, куда должно войти стальное жало, место, где податливая плоть скрывает хрупкую кость, и точку, где необходимо было пресечь это хаотичное движение. Пришлось отстраниться от происходящего, воздвигнуть внутри ледяную стену и безжалостно отключить ту часть воспалённого мозга, что по старой привычке отвечала за эмпатию и человечность. В эту минуту мне нужна была лишь твёрдая рука.

И я не помышлял ни о чём постороннем, всецело отдавшись ритму убийства, до тех пор пока сквозь тяжёлое, сиплое дыхание, сквозь хрипы умирающих и влажные, чавкающие шлепки ударов не пробился звук. Звук до боли знакомый, до звона в ушах родной — эхо той, прошлой, нормальной жизни.

Звяканье ключей.

Этот звук невозможно было спутать ни с чем на свете. Мелодичный, переливчатый, почти музыкальный звон тяжелой связки. У тёти Зины, нашей соседки с площадки напротив, всегда была именно такая связка. Громадный, внушительный пучок латунных и стальных ключей, собранных на одном большом кольце: от квартиры, от дачи, от почтового ящика, от подвала, где хранились соленья, от гаража давно покойного мужа. Казалось, она носит с собой ключи от половины города, да ещё пару про запас, на всякий случай. Тётя Зина — грузная, шумная женщина с широким, добрым лицом и вечными, неподъёмными сумками, набитыми продуктами, — всегда гремела этими ключами на лестнице. Она объявляла о своём приходе этим звоном задолго до того, как её монументальная фигура появлялась в поле зрения. Вся местная детвора по этому серебристому перезвону безошибочно понимала, что идёт тётя Зина, и, быть может, сейчас перепадёт конфета или пряник. Меня она угощала тоже, когда я был ещё совсем мальчишкой, бегающим с разбитыми коленками.

И сейчас, в этот самый страшный момент, когда я в очередной раз с тупой, механической методичностью ткнул трубой в темноту дверного проёма, что-то металлическое, звонкое брякнуло о бетонную ступеньку.

Дзынь-дзынь...

Внутри словно оборвалась туго натянутая струна. Кто-то невидимый и жестокий провёл ледяным ногтем по оголённому нерву, пронзив всё тело электрическим разрядом первобытного ужаса. Ужас этот был куда страшнее вида гнилой, ползущей плоти и страшнее сладковатого запаха смерти. Узнавание. Ужас встречи с тем, что должно было остаться светлым воспоминанием, но обернулось ночным кошмаром.

Рука с занесённой трубой замерла на полпути, словно парализованная. Дыхание перехватило, горло сдавило спазмом. В мозгу яркой, болезненной вспышкой возникла картина: тётя Зина в цветастом халате, с нелепыми бигудями на голове, выносит мусорное ведро и добродушно ворчит на скверную погоду. Тётя Зина протягивает мне горячие пирожки с капустой, когда я, вечно голодный студент, возвращался домой злым и уставшим.

А там, за дверью, в смрадной, густой темноте, стояло существо, которое принесло с собой этот звук. Оно не могло открыть дверь. Рассудок покинул его, оно не помнило, зачем нужны эти блестящие железки. Но связка ключей осталась с ней, как насмешка над человеческой памятью.

Тётя Зина...

Как жестоко тасуется колода судьбы. Из всех возможных монстров, из всех тысяч безымянных упырей, наводнивших обречённый город, к моему порогу пришла именно она. Та, кого я знал с пелёнок. Та, чьего рыжего кота я когда-то снимал с высокого тополя, ругаясь и смеясь одновременно, пока перепуганное животное в кровь царапало мне руки и орало на весь двор. Почему она не осталась закрытой в квартире? Почему я должен это сделать?

Секундное замешательство стоило дорого. Давление на дверь многократно усилилось. Щель дрогнула, петли жалобно взвизгнули, грозя поддаться и расшириться. В проёме показалось лицо. Обвисшая, серая кожа, пустой, бессмысленный взор, направленный в никуда, подёрнутый мутной пеленой катаракты, и рот, открытый в вечном, неутолимом голоде. Я не видел деталей, да и не хотел их видеть. Слышал только затихающий, сиротливый звон ключей на холодном бетонном полу и чувствовал, как удушливый запах становится ближе, потому что то, что было тётей Зиной тянулось ко мне.

Реальность пошатнулась, пошла трещинами. Тёти Зины тоже больше не было. Там, в полумраке, стояла пустая оболочка, карикатура на человека, движущаяся лишь на запах живой крови.

— Простите, Зинаида Михайловна, — прошептал я одними губами, чувствуя, как к горлу подступает горький, едкий ком слёз и желчи. — Простите меня. Вы бы не хотели себе такое посмертие. Простите...

Я загнал жалость в самый дальний и тёмный угол души, запер её там на тяжёлый засов и снова, усилием воли, превратился в бездушную машину смерти.