Голод

Глава 9

Расстояние до дверного проёма я вымерял въедливо и тщательно. Ещё бы. Моя жизнь висит на волоске. Верёвка, натянутая до звона, безжалостно врезалась в кожу, перетягивала сухожилия. Оставленная щель давала мне обзор, превращая банальный дверной проём в узкую бойницу как на крепостной стене. Я здесь вершил суд, решая, кому дозволено приблизиться к порогу и насколько эту черту можно переступить. Щель эта давала ход моему орудию. Заточенная труба с трёхгранным жалом устремлялась вперёд и возвращалась обратно свободно и без помех. Можно было наносить короткие, кинжальные удары, не знающие промаха. И, что важнее всего, эта узкая полоса пространства лишала заражённых главного козыря — подавляющего преимущества в количестве. Они не могли навалиться всей гниющей массой, смять меня числом уже не получится. В этом узком, душном горлышке действовал неумолимый закон Фермопил, и я принимал их поодиночке, лицом к лицу, даже когда сзади на них напирала собственная же мёртвая, колышущаяся масса.

Из образовавшегося зазора пахнуло. Смрад ударил почти физически, плотной, осязаемой волной, словно мне в лицо с размаху плеснули помоями. Желудок мгновенно сжался в тугой, болезненный комок и рванулся вверх, к самому горлу, пытаясь вывернуться наизнанку. Разложение и омерзительная сладость мертвечины, застоявшаяся, едкая моча, вековая пыль подъезда, и ещё одна резкая, тревожная химическая нотка, напоминающая дешёвый больничный эфир, — всё это слилось в единый удушающий коктейль. Вонь жгла ноздри, лезла в рот, оседала на языке жирным налётом, и мне стоило титанических усилий сцепить челюсти, потому что измученное тело желало только согнуться пополам и выплеснуть из себя всё.

Я задышал коротко и поверхностно.

Вдох на два счёта. Тягостная задержка. Выдох. И снова. Главное не позволить дурноте взять верх над волей. В боксёрском зале, пропустив тяжёлый, вышибающий дух удар в солнечное сплетение, я всегда цеплялся за дыхание. Здесь же я держался за то же самое, с одной разницей, что потерять дыхание в этом коридоре означало бесповоротно потерять жизнь.

В вязком полумраке лестничной площадки тени пришли в движение. Послышалось шуршание, какая-то возня, влажное шлёпанье отекших босых ступней по холодному бетону. Шорох истлевшей ткани о ступени. Сухое царапанье ногтей по перилам. Они почуяли. Они ждали этого момента. Аромат живого, тёплого, пульсирующего кровью мяса стал для них сигналом к трапезе, и этот зов тянул их к бойнице, за которой я устроился.

Снова в щели показалась рука.

Чёрная от въевшейся копоти и бурой запёкшейся крови, с узловатыми, уродливо распухшими суставами, она внушала не страх, а омерзение. Кожа на костяшках натянулась до болезненной белизны, готовая лопнуть, в глубоких трещинах забились серые комки неведомой дряни, а по пальцам тянулись мокрые полосы, блестящие в полумраке, точно слизь улитки. Длинные, обломанные ногти торчали кривыми, хищными когтями, под ними чернела грязь, и от руки этой исходил свой собственный, особенный дух мокрой гнили.

Когти с противным скрежетом прошлись по металлической обивке двери. Звук вышел тонким, визгливым, пронзительным до боли в висках. От него кожа мгновенно покрылась ледяными мурашками. Рука не остановилась на этом, пальцы полезли глубже, настойчиво и жадно, силясь нащупать край, ухватиться и рвануть преграду.

Ждать я не стал. Перехватил трубу удобнее, ощутил успокаивающую холодную тяжесть стали в ладони и ткнул вперёд. Короткое, резкое, отработанное движение от плеча. Тычок. Весь импульс тела, вся моя ненависть и страх ушли в это острие.

Удар вышел на редкость точным. Трёхгранный напильник встретил сопротивление — сперва мягкое, податливое, словно гнилой фрукт, затем раздался сухой, тошнотворный хруст ломающейся тонкой кости. Тело за дверью дёрнулось в конвульсии, издав сдавленный булькающий хрип. Воздух в щели словно сгустился, вонь стала плотнее, осязаемее, и к ней примешалась тёплая, солоноватая железная нота свежей крови.

Рука, скребшая дверь, на мгновение ослабла, потеряла волю. Пальцы разжались. Но лишь на секунду. Инстинкт, что гнал заражённых вперёд, невзирая на боль, увечья и смерть, заставил тварь снова полезть. На этот раз с удвоенным упорством, пытаясь просунуть пальцы глубже, вцепиться в край двери и рвануть на себя. Давление усилилось многократно. Дверь жалобно дрогнула.

Я ткнул ещё раз. В то же самое место. Методично, расчётливо и жестоко. Это уже не человек. Ощущение вхождения холодной стали в плоть отдавалось в руке вибрацией. Снова и снова. Каждый тычок возвращался отдачей, будто металл разговаривал со мной на своём страшном языке через чужую кость и мясо. Острие входило вязко, с чваканьем, словно в жирную глину, а иногда цепляло кость и шло по ней с сухим, скрежещущим звуком, и тогда плечо невольно напрягалось, каменело, чтобы удержать верную траекторию удара. Порой я выдёргивал трубу резким рывком, и на трёхграннике тянулась тёмная, блестящая плёнка, густая и липкая, как смола.

Я превратился в механизм. Вперёд — назад. Вперёд — назад. Монотонная работа на конвейере смерти. Сухая, механическая, лишённая всяких эмоций и жалости. Ритм держал мою руку и бойницу, ритм удерживал мой рассудок от мысли о том, что именно стоит там, за дверью, и кем оно было раньше.

Внутри остались лишь русский сумрачный гений и свинцовая усталость. Я делал то, что должно, ибо иначе дверь эта распахнётся, и поток ужаса хлынет внутрь. Никакого восторга победы или упоения схваткой не ощущалось и в помине. Был лишь тяжёлый, грязный, унизительный труд ассенизатора, разгребающего авгиевы конюшни на задворках преисподней. Моя задача свелась к примитивной, но жизненно важной функции. Я должен был сделать так, чтобы рука перестала шевелиться, чтобы силуэт за дверью мешком рухнул вниз и перестал загораживать мне кислород. Потом, позже, ещё предстояло решать мучительный вопрос, куда девать груды мёртвых тел, но сейчас я гнал от себя эти мысли, запирал их в дальний угол сознания, ибо мысль о телах неминуемо тянула за собой запах и образ, а сейчас нужна была только рука.