Голод

Я не видел их, не слышал их дыхания, но знал — с абсолютной, мистической уверенностью, — что они там.

В приступе отчаяния я снова обильно опрыскал свой шарф дешёвым одеколоном, найденным на полке в ванной. Мозг требовал хоть какой‑то иллюзии нормальности, хоть какого‑то намёка на чистоту. Получилось ожидаемо чудовищно. Резкий, химический запах хвои опять наложился на аромат гниения, создав омерзительный коктейль. Словно кто‑то попытался замаскировать скотомогильник, разбросав поверх трупов еловые лапы. Хвоя поверх падали. Тошнотворная симфония запахов. Но это было лучше, чем дышать чистой, ничем не прикрытой правдой смерти.

Я осторожно, стараясь не скрипнуть суставами, начал подниматься. Ноги были ватными, непослушными. Мышцы налились свинцом не от физической нагрузки, а от того чудовищного нервного напряжения, которое сжигало калории быстрее любого бега.

В спортивном зале, в той, прошлой жизни, можно было позволить себе усталость. Там были правила. Там был рефери, готовый остановить бой. Там был спасительный гонг. Здесь правил не существовало. Судья давно сбежал или был сожран, а гонгом мог стать любой случайный звук — упавшая банка, скрип половицы, мой собственный кашель.

Я взял в руки трубу. Поднял щит, продев руку в самодельные ремни из кожаных поясов. Проверил перчатки — плотные, строительные, с прорезиненными ладонями. Поправил шарф, натянув его повыше на нос, чтобы хоть немного отфильтровать этот ядовитый воздух.

Я замер и прислушался. Весь мир сузился до размеров слухового прохода.

В подъезде стояла тишина. Но это была не та благословенная тишина ночного города, когда мир спит спокойным сном. Нет, эта тишина была лживой, коварной. Она притворялась пустотой. Она была натянута, как тетива лука, готовая в любой момент выпустить смертоносную стрелу.

Знал, что за этой тишиной скрывается движение. Там, на лестничных пролётах, в тёмных углах, затаилось зло. Но мой желудок снова напомнил о себе болезненным спазмом, и этот аргумент перевесил все доводы рассудка.

Мне нужно было идти. Нужно было перешагнуть через порог, через свой страх, через того, кто лежал сейчас за дверью. Я был не героем, спасающим мир. Я был всего лишь биологической единицей, борющейся за право продолжать метаболизм. И для этого мне придётся снова пустить в ход трёхгранную сталь.

Собрав волю в кулак, я потянулся к замку, чувствуя, как холодный пот стекает по спине вдоль позвоночника. Игра продолжалась.

Дрожь, повинуясь приказу, ушла глубже, спряталась в локтях и плечах, затаилась, чтобы не мешать точности движения. В такие минуты человек превращается в механизм, в биологический автомат, где эмоции — лишь песок в шестернях.

Я прошептал одними губами. Эту формулу я повторял уже сотню раз, вбивая её в подкорку. Повторение — мать учения и спаситель рассудка. Оно держит мечущийся разум в узде, не давая ему сорваться в истерику.

— Выходишь. Исполняешь. Возвращаешься.

Три глагола. Три действия. Вся суть моего нынешнего бытия. Только циничная функциональность. Я решительно отпер замок. Язычок механизма скрылся в пазу с сухим металлическим щелчком, прозвучавшим в тишине прихожей как выстрел стартового пистолета. Я потянул тяжёлую, обитую дерматином створку на себя.

Начали.