Страница 34 из 164
Когда стало ясно о выписке, Васильев допросился до телефона и позвонил дежурному по батальону. Капитан Гнутов выслушал военнослужащего, потом созвонился с кем-то и пообещал:
- Завтра в районе двенадцати дня за тобой заедут. Жди!
Сергей успел вякнуть, пока дежурный не положил трубку:
- Тащ к-тан! Таш к-тан! Только это… Мне же надеть нечего, я в больничной пижаме обретаюсь. Пусть захватят с собой что-нибудь из формы.
Капитан на том конце линии хмыкнул:
- Да уж понятно, не голым же тебя забирать. Придумают чего-нибудь. Все, отбой связи!
Но до последней минуты Сергей переживал: а ну как забудут, и что тогда? Прикрываться фиговым листом? Так нет их здесь: фиги, они же – инжирные деревья, в Сибири не произрастают. А сейчас, по времени года, даже лопухи не растут. Просить у медперсонала старый списанный халат? Позорище для дембеля, как есть утрата лица!
Но прапорщик Мурзин опять не подвел: с собой у него был целый ворох форменного обмундирования, закрученный для удобства в бушлат.
- Бушлат твой пришел в полную негодность: его как будто собаки драли. А остальное обмундирование в норме. Постирали, подшили, отгладили. Его еще носить – не переносить!
Вприпрыжку Васильев утащил все к себе в палату, где и переоделся.
«Подумать только, насколько психологически комфортным становится существование, если человек надевает привычную одежду. В этом случае – форму!».
Нательное белье, потом – «хэбэ», свое, привычное, стиранное-перестиранное, изрядно вылинявшее, но – свое! Портянки на ноги, юфтевые сапоги…
«Как уже говорил: в СМЧМ «кирзу» не носят. Внутри расположения, на занятиях, хозработах и прочем – юфтевые сапоги. На службу, в патруль – строго хромовые. Никак иначе!».
Хотя некоторые солдаты утверждали, что не юфтевые их сапоги, а вовсе даже яловые, что еще круче. Как будто яловые сапоги положены лишь курсантам военных училищ и военнослужащим, проходящим службу за пределами Советского Союза. То есть, милицейские части срочников снабжались вещевым довольствием не в пример лучше всей прочей «непобедимой и легендарной». Но Васильев разницы между юфтью и яловыми сапогами не знал, потому пусть будут – юфтевые.
«Хэбэ», опять же, вроде солдатский пошив, но вот цветом – темно-серое. Сейчас по причине длительного ношения, изрядно посветлевшее. Бушлат, что тоже – не совсем норма в других частях и соединениях, и тоже серого цвета. Головной убор – не пилотка…
«Приказ уже был, что ли, о переходе на летнюю форму одежды? Шапку-ушанку-то не привезли!».
Так вот… Головной убор – не пилотка, и не кепи – до того еще долго времени должно пройти, а берет. Но не синий, как у десантуры, и не черный, как у морпехов, а вновь – серый. И не суконный, а хлопчатобумажный, плотный. Брезентовый, вроде как. Но толстый и мягкий.
В общем, когда Васильев «в темпе вальса» привел себя в порядок, то увидел в небольшом зеркале санузла палаты вполне себе бравого солдатика. Морда лица, правда, отдает в желтизну – это синяки еще не совсем сошли, да шрам на щеке бугрится. Повел большими пальцами под ремнем, сгоняя складки бушлата назад. Да там и складок-то не было! Еще одно отличие спецчастей милиции от остальных: в батальоне были швейная и сапожная мастерские, где обмундирование и обувь подгонялись по военнослужащим. Не дело это – выходить в патруль по общественным местам в виде… Пленных румын.
Вышел в палату, показался соседу.
- Орел! – усмехнулся старик.
«Как оказалось, какой он старик? Просто пожилой старший офицер!».
- Ну, как договорились, если что-то нужно будет – звони, не стесняйся! – хлопнул Сергея по плечу Яков Кузьмич, — Не передумаешь, все-таки в милицию решил податься?
- Никак нет, не передумаю, тащ полковник, — браво ответил Васильев, — Разрешите идти?
- Иди уже… — по-доброму улыбнулся сосед.
- Есть! – «лапу к уху, и – выполнять!».
«Все же неплохо получилось. Да, неплохо. И живым остался, и подлечился. Кузьмич, опять же, нормальным дедком оказался!».
И только в машине Васильев понял, что ни фамилии Якова Кузьмича, ни его телефона он по-прежнему не знает.
«Вот ничего себе! Это что же – он играл все это время со мной? А как голову-то заглумил! Ни фамилии, ни телефона… Как будто мошенник был, честное слово: говоришь, говоришь с человеком, вроде бы все нормально, а потом – оп-па! А я же про него ничего не знаю. Хотя что-то все-таки знаю. Но если он так себя повел – может, и правильно, на хрена длить знакомство, если никакой перспективы встретиться в дальнейшем. Помер Максим, да и хрен с ним. Живем дальше!».
В расположении батальона прапорщик приказал остановиться после КПП:
- Васильев! Вот твои документы, тебе – в санчасть. Я в штаб. А ты, лишенец, — хмуро уставился Мурзин на водителя, — машину в бокс. Я расскажу зампотеху про твои выкрутасы.
Когда подъехали к санчасти, Игнатюк предложил перекурить. Сергей, хоть и не курил всерьез, согласился.
- Ты зачем машину гробишь? – спросил он у водителя, принимая от того предложенную сигарету, да не абы какую, а с фильтром.
- Да это… Мне бы сейчас на ремонт встать. На месяцок, а лучше на два, — непонятно протянул Мыкола.
- Так тебя сейчас отдерут же, — хмыкнул Сергей.
- Да ладно, отдерут! – сплюнул водитель, — Машину и впрямь в ремонт надо ставить, об этом все знают. А мне сейчас в ремонте спокойнее, проще.
Васильев подумал и решил, что это все дела тыловые, ему непонятные и оттого вовсе не нужные.
- А что вообще в батальоне творится? А то я, считай, две недели как на другой планете жил.
Задумчивый Игнатюк поковырял носком сапога асфальт:
- Да что творится… Поговаривают, что комбата – того, снимают. Кстати, ротного вашего – тоже.
- А ротный-то здесь при чем? – удивился Сергей.
- А я знаю? – пожал плечами водитель, — Что слышал, то и говорю. Ладно, ехать мне надо…
И уже садясь в машину, окликнул Сергея:
- Ты про Вадима-то Власова слышал уже?
Еще в госпитале Сергей, размышляя о случившемся, вороша воспоминания Васильева-старшего, предполагал самое худшее, то есть и слышать подтверждение такому не желал, а потому, нахмурившись, кивнул:
- Слышал.
- Вот-вот! — покивал Игнатюк, — Вот так, мля, и живем…
Проскрежетав коробкой, УАЗ уехал, а Серега, не торопясь, докурил сигарету и пошел сдаваться уже родной медицине.