Страница 96 из 120
Лучше бы он орал один раз, как все нормальные люди, когда злятся. Ярость была бы понятнее, чем этот ледяной штиль перед бурей.
Я осознала его намерение в ту же секунду, когда его рука скользнула к поясу и извлекла нож из крайтония. Моё тело самопроизвольно сжалось, ведь я слишком хорошо помнила, что рана от такого металла не просто жжёт — она приносит неимоверную боль, не похожую ни на что, что может вызвать обычное ранение. Ножи из крайтонии были моим самым сокровенным кошмаром.
Время вдруг затормозилось, превращаясь в густую смолу. Я видела, как Касл замахивается. Лёгкое, почти небрежное движение — и клинок летел в сторону моей ноги.
В этот миг каждая клетка моей памяти взбунтовалась. Инстинкты самосохранения выкрикнули единственный приказ: «Нельзя!». Нам нельзя было снова возвращаться в тот ад сумасшедшей боли. И в ту же секунду, прежде чем моё сознание успело что-то предпринять, мой взгляд… перехватил нож. Он остановился в пару миллиметров от моего бедра.
Внутри меня с оглушительным треском сорвало предохранители, и мой пропавший телекинез активировался, подчиняясь не воле, а первобытному страху. Сделав глубокий вдох, я сменяла траекторию полёта клинка на противоположную. Теперь он летел прямо в настоящего Касла — туда, где он сам всё это время заставлял меня искать цель. В солнечное сплетение.
Миг. Самый страшный миг в моей жизни. Я всеми своими клетками чувствовала ту сокрушительную мощь, с которой нож нёсся обратно, и знала, что в этот раз он не отскочит. Он исполнит своё назначение.
Господи! Что я наделала⁈
Но я застыла и мой клинок тоже замер в воздухе, вибрируя от сдерживаемой энергии. Его кончик уже коснулся груди Касла, проткнув кожу, но не успев раздробить грудную клетку. По моей спине скатился ледяной пот, на лбу выступила испарина. Я стояла с намертво зажатыми кулаками и широко распахнутыми от ужаса глазами, не смея даже моргнуть.
Я чуть не убила его…
Мысль об этом врывается в сознание ледяным комом, выбивая воздух из лёгких. А если бы я не смогла остановить? Если бы замешкалась хоть на долю секунды? Я бы сейчас смотрела на его труп.
Боже… Он ведь даже не шелохнулся. Не попытался уклониться или перехватить нож. Он играл со мной, как с хрупкой игрушкой, напрочь забыв, что игрушки бывают взрывоопасными. Что они могут убивать.
И осознание этого — его безрассудства и моей потенциальной вины — рождает во мне такую ярость, какой я не знала прежде. Теперь я действую осознанно. Медленно, смакуя каждое мгновение, я направляю парящий в воздухе клинок от его солнечного сплетения к плечу. И так же медленно, дюйм за дюймом, сажаю его в плоть.
Предсказать то, что происходит дальше, несложно. Это не обычный порез. Металл вгрызается в плоть, и его дестабилизирующее поле начинает рвать связи между клетками Касла, превращая его мышцы на плече в очаг непрекращающейся агонии.
Я вижу, как он стиснул зубы. Вижу, как напрягаются желваки на его лице, но он не издаёт ни звука.
Из чего они сделаны эти ребята?
Чем их тренировали, если они научились так виртуозно маскировать даже самую острую боль? Передо мной сейчас настоящий Касл: холодный, беспощадный стратег, для которого мои чувства — лишь побочный эффект тренировки, а его собственная боль — досадная помеха.
Его невозмутимость бесит меня ещё сильнее. Резким движением я выдёргиваю сталь из его плеча и снова заставляю её зависнуть в воздухе, на этот раз у самого его горла. Злость жжёт изнутри, а в глазах стоит пелена слёз, готовая выйти наружу.
Только прикажи, Лисса.
Виски пульсируют от переизбытка силы, в кончиках пальцев концентрируется энергия, требуя выхода.
Касл не двигается. Он стоит всё так же непоколебимо, позволяя моему ножу метить в его сонную артерию, и смотрит на меня… с интересом. Словно я была редким экземпляром в его коллекции, который наконец-то показал зубы.
Это стало последней каплей.
Короткий, молниеносный росчерк — и клинок оставляет след на его скуле. Тонкая линия мгновенно наполняется тёмной кровью.
— Ещё один на память, — выдыхаю я.
Шрамы от крайтония не заживают. Регенерация бессильна перед этим металлом. Он будет носить эту метку всю жизнь, если только не решится на пластику, или что там они у себя на планете делают.
— Буду носить с гордостью, — парирует этот ненормальный, даже не моргнув.
— Ты сумасшедший, — шепчу я, чувствуя, как силы покидают меня.
— Твой личный псих, — отвечает он с улыбкой. Но в этой улыбке нет триумфа, а только глубокая печаль.
Касл неспешно двигается ко мне. Сократив дистанцию до минимума, говорит:
— Я был уверен, что ты его остановишь, принцесса. Риска не существовало.
Он властно и одновременно бережно прижимает меня к себе. Его губы касаются моего виска. Я чувствую, как пачкаюсь в его крови. Она течёт из раны на плече и капает с порезанной щеки, но ему плевать. Он просто обнимает меня, крепко-крепко, сразу начиная впитывать излишки моей бесконтрольной энергии, буквально вытягивая её из моего тела.
— Остановись сама, — шепчет он мне в макушку.
И я подчиняюсь. Без борьбы и без мучительных усилий. Я просто беру себя в руки и позволяю этому шторму внутри утихнуть. А Касл всё это время молча гладит меня по спине, приручая мою вернувшуюся силу.
— Панкейки готовы? — едва слышно шепчет он, не выпуская меня из объятий.
— Готовы, — выдыхаю я в его окровавленное плечо, кровь попала мне на лицо и в рту. — Не забудь присыпать их ядом сверху. Так вкуснее.
— Пойдём, — Касл отстраняется и берёт меня за руку. Его ладонь горячая и влажная. — Я голоден как волк.
Он не делает резких пространственных прыжков, а просто идёт со мной рядом, обычным шагом, словно мы прогуливаемся по парку, а не выходим из камеры пыток. На наши сцепленные руки медленно стекает его кровь.
— Тебе не больно? — спрашиваю я, глядя на то, как красная жидкость не прекращает течь из его плеча. Может, на него этот металл действует иначе?
— Жутко больно, — признаётся он, и в его голосе впервые проскальзывает честность. — Хочется корчиться и орать.
— Так почему ты этого не делаешь?
— Рядом со мной моя дама, Лисса. Как ты себе это представляешь? Я же опозорюсь, — он бросает на меня короткий взгляд, в котором боль мешается с иронией.
Смех вырывается у нас одновременно. У меня — надрывный, почти истерический, у него — хриплый, сдавленный спазмом боли.
* * *