Страница 28 из 120
— Тебя, Лисса. Исключительно тебя, — его тон теряет привычную лёгкость, становясь веским. — Я всегда буду на твоей стороне. Касл — взрослый мужчина и он может сам о себе позаботиться. А ты — моя хрупкая ученица. И я из клана Моракс, а мы не отступаем и защищаем своих до последнего. Даже если угроза приходит от клана Ориген. Даже если это член Совета. Даже если он… В общем, просто не бойся.
— Я не боюсь его, Кайрон, — тихо и разбито отзываюсь я.
— Знаю, Лисса, — он качает головой, не осуждая. — И, по сути, чего тебе бояться?
Но с той дозой энергии, которую он принял от тебя, в этот момент он мог быть опасен.
— Почему? — мой голос становится чуть резче.
— Потому что в нём живёт огромная сила, — отвечает Кайрон. — И такую силу нелегко удерживать в балансе. Особенно когда она смешивается с чужим потоком. Большая сила — это не просто дар. Это нагрузка и последствия. А сегодня ему пришлось впитать огромную порцию сырой энергии и удержать всё, что ты больше не могла нести. Это не просто, а чертовски тяжело. Вот почему я не захотел проверять его на прочность. Ни тебя, ни его.
— Он бы ничего мне не сделал, Кайрон, — говорю твёрдо, глядя на него в упор. — Он сам говорил не сдерживаться, и просил, чтобы я всё выбросила. Держал меня, когда никто другой не мог. А вот твоё недоверие ударило по нему сильнее, чем мой взрыв.
После этого я не видела Касла два дня.
Каждый раз, когда я спрашивала, где он, мне, как по инструкции, отвечали, что он занят. Выясняет там что-то с Таргентом, переписывает ядро и работает над структурой доступа. Ясно, что я опять подставила Шерлока, когда просила его не раскрывать, что на самом деле происходит со мной.
Касл не появлялся в жилом модуле, не подходил к малышке и не присылал уведомлений. Словно намеренно растворился в глухих технических недрах крейсера.
А потом, ещё через день, среди ночи, я проснулась от лёгкого шепота.
Он и Аврора. Они устроились прямо на постели, совсем близко от меня. Малышка тихо заливалась смехом, а он что-то негромко баюкал ей на ухо, прижимая к груди так, словно последних дней кошмара никогда не существовало. Касл улыбался ей. Той самой тёплой, искренней улыбкой, от которой у меня внутри всегда болезненно сжималось сердце.
Потому что эта улыбка принадлежала только дочери. И никогда — мне.
Они поиграли ещё немного. Касл уложил малышку и отнёс в детскую. Вернулся почти сразу, лёг набок, лицом ко мне.
Я смотрела в его глаза. Могла читать в них немой упрёк:
«Твоё недоверие… болит. Я бы тебе ничего не сделал».
И я бы могла ответить:
«Я знаю. Прости».
Его взгляд не отпускает меня, почти слышу, как он внутри шепчет:
«Я могу выносить твою злость, твои взрывы, даже твою ненависть, но не
недоверие
. Это то, что ломает меня…»
Между нами действовал негласный закон, соблюдаемый истовее древней клятвы: молчать, когда речь заходит о критически важном. Звуки только портили суть. Слова чересчур прямолинейны и убоги для того, что клокотало внутри, слишком тесны для нашей боли.
В этот раз я перешагнула через запрет.
— Прости, — шепчу ему.
Он долго молчит. Тишина между нами плотная и настороженная. Наконец он глухо спрашивает:
— Как ты себя чувствуешь?
Скучала и переживала по тебе.
— Сейчас очень хорошо, спасибо. Меня больше не распирает на части, и не хочется взорваться, как салют в Новый год, — я улыбаюсь ему.
Касл хмыкает, и улыбается мне в ответ. Он убивает меня этой улыбкой. Спокойной, чуть усталой, но в этот раз такой искренней. Тянет ко мне руку и убирает волосы в сторону, открывая мою шею.
— Ты никогда не должна бояться меня, Лисса. Даже когда я в бешенстве, никогда не причиню тебе вреда.
— Я знаю, Касл.
И, возможно, это первый наш нормальный разговор за долгое время — без упрёков и напряжения. Почти по-семейному.
— Такие выбросы ещё будут? — спрашиваю его.
— Не знаю, мелкая. Всё слишком непредсказуемо и всё ещё так разбросано. Нам катастрофически не хватает информации, не хватает данных. Мы до сих пор не понимаем, с чем имеем дело. Ты ведь, — делает паузу, — первая у нас такая. Не так ли?
Касл проницательно смотрит на меня, почти изучающе, и ждёт моего ответа.
Что он хочет услышать? Мне нечего ему сказать и никогда не будет.
Он усмехается. Склоняется, прикасается губами к моей шее и привычно целует меня, там, где пульсирует мой саграм, как будто подтверждает, что я его. Несмотря ни на что. Несмотря даже на меня.
Легко встаёт с кровати, а я остаюсь лежать, чувствуя, как след его губ ещё горит на коже. Он не сказал «я прощаю тебя». Никогда не говорит таких слов, но, наверное, не потому что не прощает, а потому что уже давно живёт по-другому. Где важное — не объяснять словами, а оставаться, держать крепко и брать на себя чужую боль.
Я провожаю его взглядом, как всегда, немного с любовью, немного с упрёком, немного с тоской и с тонной ненависти. Где-то внутри себя шепчу:
«Спасибо, что держал меня».
Он идёт в сторону двери, замедляется, будто что-то вспоминает, и бросает через плечо:
— Я загружу тебе новую программу стабилизации потока. Кайрон говорил, ты готова перейти на следующий уровень.
Он улыбается, чуть шире:
— Постарайся в этот раз не спалить пол отсека, ладно?
Я закатываю глаза, но не могу не усмехнуться.
— Без обещаний.
Он кивает, уже почти выходит, и снова оборачивается, серьёзнее:
— И, Лисса…
— М?
— Если снова станет плохо — не прячься. Даже если всё рушится. Мне не страшно быть с тобой в эпицентре.
«Быть с тобой в эпицентре»,
— какие прекрасные слова, это почти как
«пока смерть не разлучит нас».
— Следующая песня для тебя, принцесса. Перевод спросишь у Таргента, — говорит в конце и выходит.
В пространстве раздаётся песня
Rote Flaggen — Berq
. Я слушаю её, и мне не надо спрашивать Таргента о переводе, потому что моих знаний немецкого языка достаточно, чтобы понять песню.
Певец поёт в припеве:
«Fuck, du tust weh» — «Б**ь, как же ты ранишь».
Ты тоже, Касл. Сильнее меня. Настолько глубоко, что оставляешь шрамы.
ЛИССА
Сегодняшний день выдался особенно занятным — я занималась борьбой с Алеком, и, к моему удивлению, он даже «позволил» мне повалить его на землю. На самом деле мне это не польстило, ведь я понимала, что он поддался нарочно.