Страница 57 из 122
— Эээ… здравствуйте, Мария.
— Девочка, ты почему вчера не пришла⁈ — возмущается она, выпуская меня из цепкой хватки.
— Плохо себя чувствовала, — мямлю я на автомате.
— Вот как. А сегодня?
— Что — сегодня? — не сразу врубаюсь.
— Как себя сегодня чувствуешь?
— А… хорошо, — хотя вру, конечно.
Голова гудит так, будто в ней поселилась бригада гномов с молотками. Кажется, ещё немного, и она сама даст мне подзатыльник за такое отношение к себе.
— Вот и славно, — довольно кивает Мария. — Ты иди к себе, а я принесу тебе вкусный напиток.
К себе
?
У меня уже есть «к себе»? С каких пор?
— В смысле, в мой кабинет? — уточняю я, пока не началась экскурсия в какую-нибудь каморку.
— Ага. Кстати, Касл уехал на пару недель. Сказал, если закончишь с переводом, то сообщить мне.
Очень смешно про «заканчивать перевод». Там работы на целый век, и то повезёт, если я успею до моей смерти.
Переводить книгу оказалось непросто.
Стиль письма выбивается из всех известных мне периодов. Он местами похож на научную речь, с почти современными оборотами, но тут же сваливается в грубоватую разговорную структуру, с формами, которые я встречала только в архаической латыни. В той самой, которую мой папа называл «языком камня и крови».
Он знал эту старую латынь как свои пять пальцев и был одним из немногих, кто действительно ею владел.
Именно он научил меня различать едва заметные отличия между формой, застывшей на табличках Законы XII таблиц, и той, что использовалась в поздней античности.
Папа.
Иногда мне кажется, что если я закрою глаза и задержу дыхание, то услышу твой голос, папа. Твоё мягкое и терпеливое:
«Смотри не на буквы, а сквозь них, Лисса».
Боже, как же я по нему скучаю!
Я сижу над этой странной книгой и ощущаю в груди знакомую тяжесть. Он пришёл бы в восторг от текста, влюбился бы в него с первого взгляда, как всегда. Вечно говорил, что в каждой фразе древнего текста скрывается целый мир, а перевод — это не замена слов, это расшифровка мыслей.
Иногда я открываю его старые записи — просто чтобы почувствовать знакомый запах бумаги, чернил и кофе. Почерк у него был неряшливый, но удивительно живой. В каждом завитке я будто вижу его усмешку, его вдохновение и его любовь ко мне. Порой так сильно его не хватает, что почти осязаю физическую боль.
Но потом я снова берусь за перевод и чувствую, что он здесь. В этих строчках и в этом молчаливом диалоге через века.
— Понятно, — отвечаю я, возвращаясь в настоящее, и делаю шаг к лестнице.
Но тут до меня вдруг доходит смысл её слов. Я замираю.
— В смысле — уехал?
Кто-нибудь, дайте мне сковородкой по голове, а то я, похоже, потеряла контроль. Голос сочится обидой, возмущением и ещё какой-то
очень неровной симпатией
, которую Мария считывает с лёгкостью телепата.
Она улыбается. Причём так, как улыбаются мудрые женщины, которые видят тебя насквозь.
— Пару недель — это не пара лет,
menina
.
— Эээ… я не об этом! — спешу соврать. — Просто он… ещё не перевёл мне первый гонорар.
Какая ты умничка, Лисса, и оправдания у тебя такие шикарные, только вот щёки пылают, как фонари в красном квартале. И сама ты это чувствуешь.
— Угу, — отзывается она с таким подтекстом, что можно было не продолжать. — Я так и поняла.
Не дожидаясь других комментариев, я позорно сбегаю «к себе».
И вот она, засада.
На столе стоит стакан с какой-то мутной жидкостью и записка. Я беру её и читаю:
«
С похмельем тебя, мелкая. Это поможет. — Касл»
Ну, Кайрон. Ну, погоди! Предатель. Так и знала.
Кстати, как они там?
Достаю телефон с намерением позвонить Ларе. Набираю — не в сети. Ну конечно. Оставляю сообщение:
«Позвони мне.»
Ладно. Может, у них там романтика. Цветы, свечи, медленные поцелуи…
А-А-А!
Но не успеваю даже вернуть телефон обратно в сумку, как звучит мой рингтон
— Jacob Miller — Slipping Away,
обожаю эту песню, кстати. Это Лара. Аллилуйя!
— Лисса, солнце, у меня всё в порядке. Я возвращаюсь домой. Как-нибудь ещё созвонимся окей? Тороплюсь, не могу говорить. Люблю и целую. Скоро тебя навещу. Не скучай, — выпаливает она на одном дыхании и
кладёт трубку.
А я так и осталась стоять с открытым ртом и глазами в стиле «испуганной совы».
Что это вообще было⁈
Даже слова не успела вставить. Ни «привет», ни «что вчера случилось», ни элементарного «ты в порядке?».
Ничего.
Просто экспресс-прощание с любовью и поцелуями. Очень не в стиле Лары. Звоню обратно. Телефон опять вне зоны. Ну конечно!
И тут меня накрывает осознание, как ледяной душ. Я ведь даже не знаю номер её родителей. Да что там, я не знаю даже её домашний адрес.
Серьёзно! Мы дружим три года. Три года!
Она знает про меня всё: где я живу, знакома с Клэр, в курсе, где я храню заначку шоколада и какой кондиционер для волос предпочитаю. А я? Я знаю только её имейл, номер телефона и факт существования младшего брата. Лара ни разу не приглашала меня к себе. Никогда не знакомила с «богатыми родными».
Всегда рассказывала про них — да. С теплом, с любовью, как будто они часть её жизни, но я ни разу не была в этом таинственном «другом городе». И вроде бы мы лучшие подруги.
Странно. Очень странно. И немного неприятно.
А ещё Кайрон нарисовался во всей этой истории. Знает ли Лара, кто они такие?
Вопросы… одни вопросы.
Пару недель спустя
Перевод. Запись из дневника
'1610 год
Меня не было на Земле почти два года. Вчера я вернулся.
Теперь это место — мой дом. Я понял это не сразу. Но с тех пор как встретил Анну, моё восприятие изменилось. Теперь я не просто возвращаюсь — я рвусь сюда. Моё тело помнит её тепло, голос и запах.
На этот раз Совет потребовал не только отчёты, но и моё личное присутствие. Абсурд.
Анне я сказал, что отправляюсь по делам. Здесь, в этом веке, исчезновения на годы — обычное дело, поэтому она ничего не заподозрила.
Снова и снова ловлю себя на желании вмешаться. Научить. Объяснить. Дать им инструменты, с помощью которых они могли бы развиваться быстрее, избежать ошибок. Но существует Конвенция о невмешательстве в Развитие Незрелых Цивилизаций, подписанная всеми Высшими Системами, включая Омегу. Нарушение влечёт за собой немедленную ликвидацию всей исследовательской ячейки. Даже если намерения были благими.