Страница 26 из 122
Он не спорит. Просто сокращает дистанцию так, что я чувствую жар его тела, и наклоняется к самому уху.
— Девочка Лисса… — его голос звучит низко, почти вибрирует у меня под кожей. — С золотистыми волосами.
— Мисс Грин, — упрямо повторяю я, хотя сердце уже предательски частит.
Он усмехается, но на этот раз в его взгляде нет насмешки. Настроение Касла кажется странным, почти игривым, но эта игра в кошки-мышки.
— Вы ведёте себя как в детском саду, мистер Рейнард, — бросаю я, пытаясь вернуть себе контроль.
— А я люблю детей, — отвечает он вдруг совершенно серьёзно.
Наступает резкая, оглушительная пауза. Его маска светского льва на мгновение даёт трещину. В глубине глаз промелькнуло что-то тёмное. Тоска? Горечь? Что-то слишком настоящее для такого человека, как он. Но я чувствую: эти слова не были шуткой.
И мне, чёрт бы меня побрал, хочется сгладить этот момент.
— Уверена, где-то по миру точно бегает пара-тройка «маленьких Касликов», — шучу я, пытаясь улыбнуться.
Ошибочка вышла. Лицо Касла каменеет, а взгляд становится ледяным. Молодец, Лисса. Вместо поддержки вогнала ему раскалённую спицу в открытую рану.
— Я бы никогда не бросил своих детей, — хрипло произносит он.
Он берёт меня за локоть — властно, не терпя возражений — и направляет к машине. Как воспитанная девушка, я инстинктивно тянусь к задней двери, решив спрятаться на заднем сиденье. Но Касл перехватывает мою руку и открывает переднюю дверь. Почти вталкивает меня в салон, лишая возможности дистанцироваться.
Что я такого сказала? Обычная же шутка. Почему он отреагировал так, будто я ударила его наотмашь?
Всю дорогу мы едем в тишине. Я краем глаза поглядываю на него. Сегодня, в отличие от прошлого раза, он идеальный водитель. Спокоен, собран и сосредоточен. На нём простая тёмная футболка, обтягивающая мускулистые руки, и обычные джинсы. И, чёрт возьми, он слишком сексуальный в этом наряде. Слишком.
— Тебе нравится то, что ты видишь? — вдруг спрашивает он, не отрывая взгляда от дороги.
Я от неожиданности едва не поперхнулась воздухом.
— Ты о чём?
— Я всегда чувствую, когда на меня смотрят.
— Да на что там смотреть? — фыркаю я. — И нет, мне не нравится то, что я вижу.
— То есть признаёшься, что пялилась?
— Не пялилась, а изучала объект своего внимания. — вскидываюсь я.
Он, конечно же, ухмыляется. Опять. Кажется, это его любимое упражнение для лицевых мышц.
Я жду, что мы приедем к его прежней квартире, но машина останавливается у массивных ворот. Они раскрываются как в кино, медленно и с пафосом, и я понимаю, что мы не просто приехали — мы въехали в другую реальность. Перед нами огромный современный особняк.
Дом был как из фильмов, где богатые одинокие мужчины с секретами запираются в своих роскошных убежищах и пьют дорогой виски под саундтрек Ханса Циммера. Тёмный фасад, строгая архитектура и высокий стеклянный вход, который сам по себе выглядит как вызов миру:
«Смотри, завидуй, но не прикасайся».
Снаружи строгая геометрия, тёмный камень и идеально ровный газон, где каждая травинка, видимо, проходит утреннюю медитацию и укладку.
Внутри… О, тут даже воздух другой.
Чистый, прохладный, с лёгкими нотками дерева, кофе и чего-то касловского. Наверное, так пахнет дорогая злость, приправленная сексуальностью. Всё современно, холодно, но с какой-то одержимой гармонией. Будто архитектор был в депрессии, но обладал безупречным вкусом.
Бла-бла-бла. Завидую, блин. Я тоже хочу такую избушку.
— Раздевайся, — буднично говорит он, проходя внутрь.
Я, к счастью, уже привыкла к его странным формулировкам и не хватаюсь за сердце:
— Что, вот так сразу? — улыбаюсь я ему. — Это таксируется по отдельному тарифу.
— Куртку и обувь, — добавляет он, тоже улыбаясь.
Ах, вот оно как. Ну да, как в храме, перед входом в святое убери всё человеческое.
— Так ты ещё и сказочно богат, оказывается, — бросаю я, задрав голову к пятиметровым потолкам. — Это всё слишком.
— Есть вещи куда важнее, чем нули на банковском счёте, Лисса, — спокойно отвечает Касл, не оборачиваясь.
— Легко проповедовать аскетизм, когда у тебя за спиной особняк из стекла и бетона. Сытый голодного не понимает. А голодные, между прочим, ещё не вымерли как вид.
Касл останавливается и медленно поворачивается ко мне. В его глазах не раздражение, а какая-то усталая мудрость человека, видевшего жизнь с изнанки.
— Я покажу тебе твоё рабочее место, — произносит он наконец.
— Что, совесть замучила? — не унимаюсь я. — Или правда глаза колет?
— С чего ты взяла?
— Ты слишком быстро свернул тему. Обычно так делают, когда нечего крыть.
— Спорить о морали с двадцатилетней девочкой — не моя забота. Это бессмысленная трата ресурсов, — говорит он и шагает дальше.
Мне, между прочем, уже двадцать один, но отвечаю другое:
— Конечно. Зачем переживать о тех, кого ты не знаешь, если можно купить ещё одну крутую тачку? — я киваю в сторону окна, где остался его сверкающий «зверь».
Касл резко разворачивается. Воздух между нами мгновенно наэлектризовывается. В его голосе больше нет спокойствия. Там ледяная сталь.
— Послушай, маленькая Мать Тереза. Если ты так печёшься о мире, то начни с себя. Продай свои шмотки, откажись от гонорара за этот перевод и переведи всё в фонд помощи беженцам. Хочешь помогать — помогай молча. Но не читай лекций тем, о чьём… — он внезапно замолкает, и я вижу, как на его шее перекатывается желвак. — Тем, о чьём прошлом ты не имеешь ни малейшего представления.
Я замираю. Эта запинка в середине фразы была красноречивее любого крика.
— Ты просто бессердечный циник, — шепчу я, хотя мой запал странным образом гаснет.
— А ты — девчонка, которая знает латынь лучше, чем современный этикет.
Verba volant, scripta manent.
«Слова улетают, написанное остаётся», вроде как? Ты нужна мне не для того, чтобы рассуждать о справедливости, а чтобы переводить текст. Так что хватит тратить моё время на пафосную болтовню, в которую ты сама не до конца веришь, и начинай уже делать свою работу.
Я едва удерживаюсь, чтобы не показать ему средний палец. Или не швырнуть в него тапок. Второй вариант был бы эффектнее, но я решаю сохранить лицо.
— Ладно, показывай. Удиви меня.
Он вскидывает бровь, но ничего не отвечает. Мы входим в комнату.