Саграм. До шрама

Его дыхание касается моих волос, его губы касаются моей шеи. Потом он нежно кусает моё ухо, и я чувствую этот укус где-то глубоко внизу живота.

— Я же говорил, что не больно кусаюсь, — шепчет он мне прямо в ухо, притягивая к себе.

Соприкасается каждым сантиметром тела ко мне и просто крепко обнимает.

Именно обнимает, как будто он действительно скучал. Так, как обнимал бы старый друг. Умудряется даже ласково погладить по спине. Я зажмуриваюсь. Мне нравятся его объятия, вот такие простые, успокаивающие, и без всякого намёка на секс. Оказывается, он может быть милым, когда хочет.

Сама не понимая, что творю, я зарываюсь носом в его ключицу и обнимаю его в ответ. Если не знать нашу историю, со стороны можно подумать, что мы действительно близкие друзья, или влюблённая пара. Но мы ни те, ни другие, и я совсем не понимаю, почему я ему отвечаю.

— Я не смогу это сделать, — шепчу я.

Он понимает, о чём я. О работе, о нас, о завтрашнем дне.

— Сможешь, — отвечает он и целует меня в висок.

Опять висок.

Похоже, у него на него пунктик. Возможно, стоит не мыть голову неделю, вдруг магия сотрётся?

Касл выпускает меня из объятий, осторожно отстраняет от двери и открывает её. Больше не оборачиваясь, он выходит в коридор.

— Увидимся завтра в десять, Лисса. Я заеду за тобой, — бросает он через плечо, направляясь к лифту.

Мне так отчаянно не хочется оставлять последнее слово за ним, что я поспешно кричу ему в спину:

— Кружевной торт!

Касл останавливается и оборачивается с вопросом во взгляде, безмолвно приглашая продолжить.

— Так назывался десерт, — объясняю я и широко улыбаюсь.

Его губы сначала растягиваются в едва заметную улыбку, но по мере того как до него доходит смысл моих слов, смех становится громче. Ещё через пару секунд он уже хохочет в полный голос. Когда он наконец останавливается, то произносит:

— Теперь мой любимый, — произносит он. — Как и говорил.

И уходит.

ЛИССА

Бабочки в животе решили не просто пожить у меня. Они, похоже, официально сменили прописку.

Просыпаюсь в шесть утра, надеваю кроссовки и собираюсь на пробежку, как и положено взрослому человеку, который пытается взять свою жизнь под контроль. Но бабочки, зараза, переехали ещё и в задницу, поэтому бежать с ними становится просто невозможно. В наушниках звучит

Home — Tom Walker feat. Glockenbach

, которую я всегда подпеваю с удовольствием, но сегодня её ритм кажется лишним. Каждую минуту, каждый вдох — в голове только он. Высокий, крепкий, мускулистый и надменный до безобразия. И чертовски «своевременный» в самом худшем смысле этого слова.

Касл Рейнард. Или как его там?

Я ведь только начала налаживать свою личную жизнь, и вот он снова врывается в мой режим, как торнадо. Хотя, если быть честной до конца, в первый раз это я вторглась в его жизнь без приглашения и такта. Но он очень быстро выдал мне сдачу. Так, что я до сих пор помню каждый сантиметр этой сдачи.

И мне чертовски обидно, что мой первый раз случился именно так: поспешно, грубо, без нежности и без совместного завтрака на следующее утро.

И почему он должен был появиться именно сейчас, когда я наконец встретила Атрекса?

Атрексу двадцать восемь, он начинающий адвокат. Умный, немного застенчивый и спокойный. Но за внешней сдержанностью скрывается настоящий огонь. Спортивный, с мощными плечами, подтянутой спиной и руками, которые выдают в нём фаната спортзала. Короче, девочки, не парень, а конфетка. Надо брать.

Мне с ним спокойно и надёжно, но при этом внутри всё равно что-то мелко дрожит. За те пару чашек кофе, что мы выпили вместе, у меня сложилось впечатление, что Атрекс знает обо мне больше, чем я сама. Немного загадочный, и он мне по-настоящему нравится. Вот только как сосредоточиться на этом спокойствии, когда тебя снова сбивает с ног этот чёртов Касл?

После неудачной попытки побегать я возвращаюсь домой. Всё тело гудит от напряжения, и не столько физического, сколько эмоционального.

Я иду на кухню и почти машинально тянусь чайник. Но не успеваю даже открыть шкафчик, как чувствую насыщенный аромат кофе. Он уже налит и дожидается меня в любимой кружке. Я улыбаюсь. Такой маленький, но бесценный домашний момент.

— Без кофеина, как ты любишь, — раздаётся голос за моей спиной.

И он кажется мне магическим, потому что бабочки в животе сразу испаряются и улетают на каникулы, давая мне наконец-то расслабиться.

— Мама, — фыркаю я. — Я уже большая девочка. Мне можно и с кофеином.

Театрально хмурюсь, но мама лишь улыбается и поднимает бровь, словно говорит:

«Ну-ну, рассказывай ещё»

. Она сияет, и эта её ослепительная улыбка разглаживает даже упрямые морщинки на лбу. Ей нравится, когда я называю её мамой. С тех пор как не стало папы, я делаю это почти каждый день.

Клэр не моя биологическая мать. Моя настоящая мама умерла, когда мне было только пару месяцев. Подарив мне жизнь, она ушла. Я знала её только по фотографиям, но всю жизнь, как бы глупо это ни звучало, ношу в себе чувство вины за то, что я живу, а она нет.

Папа растил меня один. У него не было родителей, а у меня — ни бабушки, ни дедушки. Он был один, но держался, пока в нашей жизни не появилась Клэр. Сначала просто няня. А потом мама.

Мне было двенадцать лет. Тот самый возраст, когда подозреваешь весь мир в заговоре. И да, признаю, меня вывернуло наизнанку, когда я узнала, что мой папа, как бы это сказать… так и скажу… трахает мою няню. Я их застукала один раз. Согласитесь, сюжет для хорошей психологической драмы. Их лица в тот момент — лучше бы я их не видела. Травма на всю жизнь, но я справилась.

Мы все справились и стали настоящей семьёй.

После смерти папы Клэр сломалась. Сломалась даже больше, чем я. Прошло два года, а я всё ещё слышу, как по ночам она тихо плачет. Не громко. Просто плачет. Она любила его. И я уверена, любит до сих пор. Я иногда завидую. Хочу когда-нибудь любить так же — бесстрашно и безусловно.

Теперь мы вдвоём. И мы счастливы. Клэр ведёт отцовский бизнес — у папы было несколько филиалов с книжными магазинами, где можно найти редкие издания. Я же учусь в университете и подрабатываю переводчиком в «Translate This».

И как только я думаю о работе, мои мысли снова перескакивают на Касла. Бабочки в животе возвращаются с подкреплением и начинают устраивать карнавал. Суки. Заколебали жужжать.

— Ты рано с пробежки, — замечает Клэр, ставя передо мной чашку.