Страница 23 из 122
Поспешно убираю руку, будто обожглась, и делаю вид, что поправляю волосы, лишь бы скрыть дрожь в пальцах. Сердце колотится, как у школьницы на экзамене. Только вместо экзаменатора передо мной мужчина, который был глубоко внутри меня. Мужчина, видевший меня в самые интимные и не самые гордые моменты моей жизни.
Миссис Тейлор что-то говорит о рукописях, сроках и оплате, но до меня доносятся лишь обрывки фраз.
Взгляд снова то и дело возвращается к нему. Чёрт, он выглядит даже лучше, чем год назад. Почему такие экземпляры не исчезают навсегда? Почему они врываются в твою жизнь без предупреждения и без всякого права на моральную подготовку? На моём лице нет даже минимального слоя тонального крема, а на лбу красуется пара прыщей — плод тесного сотрудничества гормонов и цикла.
Дурацкая цитата «Выгляди так, будто в любой момент можешь столкнуться с бывшим», приобретает теперь смысл.
Он стоит у книжной полки, лениво перебирая корешки старых фолиантов. Каждое движение выверенное и спокойное, будто весь этот сюрреализм разворачивается по его личному сценарию. Временами он бросает на меня взгляд — вежливый и до ужаса уверенный. В нём нет ни намёка на секс. В смысле, на тот, который был и которого точно не будет.
Господи, Лисса, заткнись!
Вот он снова улыбается. А у меня внутри буря из воспоминаний, запахов, касаний. Толчков.
— Вы можете обсудить все условия контракта в зале для переговоров, — доносится голос миссис Тейлор.
Только сейчас я осознаю, что она всё это время что-то говорила, пока я была слишком занята попытками сохранить лицо.
— Это не обязательно, — отвечает Касл, и его голос раздаётся слишком близко. — Мы можем не терять время и заключить контракт здесь и сейчас.
Почему каждое его слово звучит как нечто неприличное? «Контракт», «здесь и сейчас». В его устах всё это обретает двусмысленный подтекст, будто речь идёт вовсе не о бумагах.
— Тогда я оставлю вас наедине, — отвечает мой босс.
Не надо это делать, миссис Тейлор.
Но она не научилась ещё читать мысли и продолжает:
— Лисса всё расскажет, а если возникнут вопросы, вы знаете, где меня найти, — с улыбкой заканчивает миссис Тейлор.
С этими словами она мягко закрывает за собой дверь, и в кабинете воцаряется тишина. Та самая, липкая и давящая, в которой каждый вдох даётся с трудом.
Он занял собой всё пространство моей каморки. Его слишком много. Я чувствую почти физическое желание просто вышвырнуть его отсюда. Он не имеет права здесь находиться. Это моя территория. Мой мир из пыльных книг и тишины, в который он ввалился без приглашения, притащив за собой шлейф воспоминаний, от которых я так старательно бежала целый год.
Я люблю свой кабинет. Крошечный, забитый книгами, похожий на миниатюрный бумажный лабиринт — мне в нём уютно. Здесь всегда пахнет старыми страницами, чернилами и чем-то своим, что мгновенно возвращает в детство.
Моя каморка напоминает рабочий уголок папы. У него тоже всё было завалено книгами от пола до потолка, а стопки фолиантов громоздились прямо на ковре. В детстве я часто сидела у него под столом, играя с закладками, пока он переводил. Папа говорил мало, но каждое его слово имело вес.
Он был лингвистом, академиком и человеком редкой эрудиции. Его уважали, цитировали, а я просто его обожала. Когда папы не стало, казалось, что вместе с ним исчез огромный кусок моего мира.
С тех пор я занимаюсь переводами. Хотя, если честно, мне это не особо близко. Моё сердце принадлежит археологии. Я мечтала копаться в земле, буквально дотрагиваться до истории. А переводы не страсть. Это память. Папина рука, сжимающая старую авторучку, которую я до сих пор ношу с собой.
Эта работа не ради карьеры или денег. Это связь с ним. В каждом старинном тексте, который я расшифровываю, мне слышится его голос. Словно он шепчет за спиной:
«Смотри, Лиса, это не просто буквы. Это смысл, зашифрованный временем. Перевести, значит вдохнуть в него жизнь»
. И каждый раз, когда мой карандаш царапает бумагу, мне становится чуть-чуть легче.
А сегодня этот покой был нарушен. Им!
Да ну что там⁈ Мать его, моя карма!
Касл смотрит на меня пару долгих секунд. Я слишком растеряна, чтобы выдержать этот взгляд, а о том, чтобы выдавить из себя хоть слово, не может быть и речи. В какой-то момент просто сдаюсь и опускаю голову.
Подходит ближе. Его присутствие вытесняет из комнаты кислород. Он касается моего подбородка, заставляя поднять лицо.
— Лисса.
Моё имя звучит так чувственно, что я почти готова растаять от одного тембра его голоса. Но всё наваждение мгновенно испаряется, когда он добавляет:
— То, что я трахал тебя на своём кухонном столе, не даёт тебе повода вести себя непрофессионально, — намекает он на мою молчаливость.
Унижение обжигает хуже кислоты. Я резко сбрасываю его руку со своего лица, но он лишь ухмыляется и продолжает:
— Кстати, я оценил твой подарок. Очень оригинально. Трусики с шоколадным тортом — теперь мой любимый десерт, — он подмигивает мне, и в этом жесте столько наглости, что хочется его ударить.
Я имитирую на лице короткую фальшивую улыбку, в стиле «ха-ха-ха, как смешно» и отвечаю:
— Рада, что понравилось, — бросаю я.
Отворачиваясь, и направляюсь к своему рабочему столу.
Контракт. Нужно вписать сумму побольше: надбавку за работу на дому, за испорченные трусики и за моральный ущерб, чёрт побери. Знай я заранее, что клиент — это Касл, ни за что бы не согласилась.
Он подписывает документ, даже не глянув на итоговую цифру. Ну, конечно же. Самоуверенный индюк!
Ты и не заметишь, как я тебя обдеру. Или заметишь, но позволишь себе эту роскошь.
Подхожу к двери, распахиваю её и коротким кивком указываю ему на выход.
— До завтра, мистер Рейнард, — говорю сухо, стараясь сохранять остатки вежливости, хотя на губах застряли одни проклятия.
В его глаза всё ещё не могу смотреть. Слишком. Просто слишком всё. Он подходит ко мне и захлопывает дверь. Мягко, но уверенно прижимает меня к ней. Движения медленные и слишком точные. Его тело почти касается моего, ладони ложатся на талию, а большие пальцы начинают медленно гладить живот, миллиметр за миллиметр поднимаясь выше.
Я по-прежнему смотрю в пол и вдруг ловлю себя на нелепой мысли:
«У меня, кажется, очень старый паркет».
И, о нет. Я это говорю вслух. Он тихо усмехается — коротко, с каким-то лукавым теплом.