Саграм. До шрама

Глава 17

Ты убил меня в сентябре…

'У тебя есть власть над своим разумом,

а не над внешними событиями.

Осознай это, и ты обретёшь силу'

— Марк Аврелий

КАСЛ

Полтора года спустя

Скотт доволен, как мартовский кот. Наконец-то смог надрать мне задницу. Когда мы выходим из спортзала, брат едва не подпрыгивает от восторга. Вытираю шею полотенцем и подкалываю его:

— Ты, чёрт возьми, выглядишь так, будто только что испытал экстаз.

Он громко смеётся.

— Ты шутишь? Это даже круче. Впервые за столько лет уложить тебя на лопатки — это победа, чувак! Теряешь форму.

Внутренне морщусь от слова «чувак», но Скотт обожает земной сленг. Подхватываю общую волну и усмехаюсь в ответ.

— Просто поддался. Решил сделать подарок на день рождения.

— Который через год? — весело уточняет он.

— Считай, что это аванс.

— Не утешай себя. Я же знаю, что никогда не играешь вполсилы. Выкладываешься на все сто во всём, за что берёшься. Так что оправдания жалки.

Смотрю на брата и вспоминаю наше детство. Сколько себя помню, он всегда был рядом. Рядом с моими решениями, даже когда они граничили с безумием. Рядом на Земле, хотя ему здесь никогда особо не нравилось, из-за нехватки энергии, в основном. Рядом, когда я едва не развоплотился, вытаскивая из школьного спортзала полсотни детей, захваченных террористами.

Те пять секунд на таймере врезались в память. Переместиться вместе с бомбой казалось логичнее, но уверенности, что она одна, не было. Рисковать детьми я не мог, поэтому выдернул всех разом, перебросив в заброшенный квартал. Они не поняли, что произошло. На допросах никто не смог внятно объяснить, как оказался за километры от школы. А я рухнул в беспамятство прямо на пороге дома Скотта. Свалился в прихожей и не приходил в себя три дня.

Он всё это время держал меня в Потоке. Делился своей энергией, сшивая моё сознание по кускам, не выпуская ни на миг. Когда я наконец открыл глаза, то едва снова не отключился от того, как он выглядел. Тёмные тени под веками, впавшие щёки. Небритый, осунувшийся. Но хуже всего был его взгляд — в нём застыл первобытный, холодный страх.

То, что я сотворил тогда, было за гранью возможностей даже для меня. Большинство омеговцев на Земле ограничены жёстким лимитом в два или три человека за один перенос. Попытка взять больше означает риск разорвать Поток или выжечь собственный разум. Но у Скотта иные настройки. Он единственный из нас, кто способен удерживать десятки сознаний одновременно. Его мозг — это живой стабилизатор, система распределения энергии, работающая на частотах, недоступных остальным. Мог бы перенести сотни, если бы потребовалось.

«Никогда, Касл! Слышишь? Никогда больше не смей так поступать со мной!»

— крикнул он тогда и исчез на месяц. Обиделся как мальчишка, скрывшись в своей тишине.

— Голоден как бык, — возвращают меня из воспоминаний слова Скотта.

— Мария готовила что-то вкусное. Пошли, поделюсь.

— Что значит «поделюсь»? Ты должен говорить: «Идёмте, я накрою Вам стол, мой господин», — и ржёт на весь дом.

— Смотри-ка. Выиграл один раз в жизни и возомнил себя королём. А я, по-видимому, должен стать твоим рабом?

— А что? Нравится ход твоих мыслей.

— Обойдёшься, наглая…

Договорить я не успеваю. В глазах резко темнеет, и я опускаюсь на колени. Земля уходит из-под ног, всё тело сводит судорогой. Будто кто-то невидимый схватил меня за горло и держит, не позволяя сделать даже вдох.

— Касл⁈ — голос Скотта больше не звучит насмешливо, только тревожно и резко.

Я не могу ответить. Ни слова. Только слышу, как в нём начинает подниматься паника.

— Касл⁈ С тобой всё хорошо? — в интонациях почти истерика.

Он боится. До судорог. И я знаю почему.

После Сибири у Скотта срабатывает триггер каждый раз, когда я не так вздыхаю. Было бы смешно, если бы не так паршиво. Тогда, в Сибири, мы были в шаге от смерти, и теперь он не выносит мысли, что может снова видеть меня на шаге собственного коллапса. Его реакция — это страх, зашитый в плоть и кости и в самые нервы. Страх, который не уходит. Даже со временем. Даже у таких, как мы.

Сибирь… Чёрт возьми, само слово вызывает спазм в груди. Отправились туда зачищать следы — и ладно бы только наши. В итоге кто-то натворил дел, а мы получили «по шапке». В самом прямом смысле: и по шапке, и по башке.

В итоге мы все застряли в каменной ловушке, посреди льда, опустошённые и без возможности выходить в пространство. Отрезанные, как лабораторные мыши в стеклянной коробке. Не хватило мизерного количества энергии, чтобы выбраться из ледяной пещеры. Всего этого я не видел, поскольку был слишком занят саморазрушением. Ребята рассказывали.

Наши пустые тушки очнулись в том же гроте, но уже на поверхности. Нас рвало часами напролёт. Тело трясло, в ушах стоял гул, будто по внутренним органам прошлись тяжёлыми ботинками. Хуже всех пришлось Кайрону. Наш «щит» скручивался от холода и боли ещё неделю после нашего происшествия.

Обязан ему жизнью. Обязан им всем. Не знаю, откуда у брата взялись силы на последний перенос, но он захватил нас энерго-нитями и перебросил в дом Дарка, и вырубился. Скотт пришёл в себя только через день и первым делом обнял меня, будто проверяя, я ли это на самом деле. Обнимашки… Он тоже набрался этого у землян. Для нашей расы это нехарактерно.

Мы выжили. Нас спасли. Но кто? Зачем? Скотт говорит, это была женщина. Студенты подтвердили «женщину на шпильках». Сканировали всех возможных кандидаток из нашего и чужого окружения, но «Золушку» так и не нашли. Будь «нюхачи» в сознании, они бы запомнили след Потока, а так остались только сведения Скотта — женский голос и невероятная, «новая» энергия. Новая, мать её, энергия.

Подняли тревогу. Рвали и метали. Надо же, кто-то посмел действовать за нашими спинами. Задавал громкие вопросы нашему Совету, но никто ничего не объяснил. Тишина и глаза командования, полные тревоги. В тот день понял, что кто-то играет в большую игру. И мы в ней — не пешки. Мы были предостережением.

Кто ещё прилетел с Омеги? Прилетали ли вообще? Опять летубы? Если да, какие игры они ведут? Злился на себя, на Омегу, на все кланы вместе взятые. Понятия не имел, что происходит, но кто-то вмешался. Кукловод дёрнул за нитки. И чувствовать себя куклой чертовски неприятно, даже если кукловод спас тебе жизнь.

Качаюсь на коленях. В ушах стучит пульс, как в ту ночь в Сибири. Слышу голос брата, будто сквозь толщу воды:

— Касл⁈ С тобой всё хорошо?

Нет, Скотт. Ничего хорошего.