Страница 102 из 122
В зеркале больше не было командира, там отражался одинокий мужчина, который впервые в жизни узнал, что такое панический страх потери.
Из мыслей меня резко вырвала вибрация мобильного телефона. Лисса звонила уже в пятый раз за день. Она всё чувствовала, волновалась и понимала, что происходит нечто страшное. Теперь наступила моя очередь делать ход, и мне придётся поставить ей шах и мат. Мы проиграли эту партию.
Сможет ли она пережить моё очередное предательство? Сможет, я знал это наверняка. Ради того самого момента в парке, когда она прижимала к себе чужого малыша. На неё было больно и одновременно прекрасно смотреть. Прекрасно, потому что ей удивительно шло быть матерью, ведь её душа создана дарить тепло. А больно, потому что это тепло никогда не будет принадлежать мне, я никогда не стану отцом её ребёнка. Нашего общего ребёнка, которого у нас не будет.
Ей нужен совершенно не я.
Экран снова вспыхнул, отображая её фотографию. На снимке было утро, она смеялась и слегка кусала собственную ладонь, пытаясь скрыться от объектива камеры. Мой единственный солнечный луч. Я снова не взял трубку, глядя на дисплей как на смертный приговор.
— Ей нужен не я! — сорвался я на крик перед собственным отражением и с силой швырнул в него бутылку.
Толстое стекло взорвалось фонтаном осколков, похоронив под собой остатки моей решимости. Я привычно просканировал пространство. Не стал перемещаться физически, а просто открыл псевдополе на её координатах и смотрел.
Лисса сидела на подоконнике. Она всегда обожала наблюдать за чужими жизнями. Сейчас она крепко сжимала в ладони телефон, словно это была последняя нить, связывающая нас, и ждала, что я отвечу и спасу наше хрупкое «мы».
— Прости меня, мелкая, — прошептал я и полностью отключился от слежки, на этот раз навсегда.
В это мгновение она резко подняла голову, будто действительно услышала мой голос. Она посмотрела точно в ту точку, где я должен был стоять. Почувствовала, хотя это оставалось абсолютно невозможным, ведь простые люди не способны нас засечь. Внутри меня отчаянно боролись эгоизм, требующий никогда не отпускать её, и преданность, заставляющая уйти.
В восемь вечера в дверь позвонил тот, кто был мне нужен.
Невероятно пунктуальный человек.
Давай, мелкая, теперь твой ход, не подведи меня. Ты храбрая, ты обязательно придёшь выяснять отношения, ведь ты не умеешь уходить молча. Только умоляю, поторопись, я уже на пределе. Мне жизненно необходима твоя ярость, чтобы окончательно разрушить то, что мы так долго выстраивали. Оно получилось слишком живым, и в одиночку мне с этим не справиться.
В восемь сорок по моему голому торсу скользнул чужой наманикюренный ноготь, медленно спускаясь к пряжке ремня. Я жестко перехватил женскую руку и отбросил её в сторону. Мне было физически противно от этих прикосновений и от самого факта, что я позволил ей находиться здесь. Но это требовалось для дела.
— Я скучала, — промурлыкала она мне прямо в ухо.
А я нет
, — хотелось прошипеть мне в ответ, но я сдержался. Я оказался трусом и выбрал самый простой путь, заменив тяжёлые объяснения грязным действием.
В восемь пятьдесят раздался оглушительный звонок в дверь. Я медленно пошёл открывать, понимая, что за порогом стоит Лисса. Добро пожаловать на финал нашего фарса, и пусть эта ложь сожжёт нас дотла.
* * *
— Лисса, — я изо всех сил стараюсь придать своему голосу строгость, холодное недоумение и фальшивое удивление.
— Ты просто не отвечал на звонки, — тихо произносит она.
Лисса неуверенно проходит мимо меня вглубь дома и принимается что-то поспешно щебетать, заговаривая собственную панику. Что-то про временную чёрную полосу в наших отношениях, про то, что у нас обязательно когда-нибудь родится ребёнок, нужно просто немного подождать, и про возможность усыновления. Но она замирает на полуслове, когда Кармен, подчёркнуто расслабленная и завёрнутая в одно лишь полотенце, медленно спускается по лестнице.
У моей девочки дежавю. Я знаю. Точно такая же сцена уже однажды была в её прошлом. Она переводит взгляд на Кармен, затем на меня, снова на неё, и когда её глаза наконец возвращаются ко мне, в них застывает немой вопрос, полный оглушительной боли.
Это действительно правда?
— кричит её взгляд. Я едва заметно киваю в ответ. У неё слишком выразительное лицо, чтобы не прочесть этот безмолвный вопрос.
Мне хочется заорать:
«Не верь ей! Не верь мне! Это фарс!»
Но одновременно с этим я неистово молюсь, чтобы она поверила. Поверила, возненавидела меня всем сердцем и поскорее ушла, ведь только чистая ненависть могла помочь ей пережить моё предательство.
Мне невыносимо смотреть на её боль, на то, как разбивается её сердце. На эти опущенные плечи, стиснутые зубы и губу, прикушенную до крови. Где-то на краю сознания всплывает глухая мелодия, её любимый трек
Jacob Banks — Unknown To You
, ставший идеальным саундтреком к сцене, которую я никогда не хотел снимать.
В моей голове звучит невозможный, но такой живой мысленный диалог:
Что же ты наделал, милый?
— будто спрашивает она.
Мне жаль, малышка. Мне так жаль. Ты бы знала, как мне противно всё это,
— отвечаю я.
Она кивает, едва сдерживая слёзы. Столько боли. И всё из-за меня.
Ты помнишь всё, что я с тобой сделал⁈ —
мысленно кричу ей.
— Не помнишь? Так вспоминай! Вспоминай и начинай ненавидеть.
Она будто услышала. Хмыкает. В глазах больше не было ужаса — только бесконечная усталость.
— Это всё? — шепчет она едва слышно.
Заставляю себя повторно кивнуть.
Лисса горько и фальшиво улыбается. Её улыбка становится шире. Опускает голову и рассматривает свои ноги. Поднимает глаза, смотрит на меня — и снова на ноги. Сдаётся. Проигрывает внутреннюю борьбу с самой собой.
Я опять оставил её одну в темноте. Снова разрушил.
Как же я тебя люблю и ненавижу одновременно,
— читаю в её взгляде.
Она подходит, поднимается на цыпочки и долго целует меня в губы. Я не отвечаю. Проглатываю тугой комок в горле, сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не сорваться. Не обнять, не прижать к себе. Не прошептать, что всё это ложь.
Но нельзя, Касл. Ради неё самой нельзя. Дай ей шанс на счастье. Пусть она станет женой другого, пусть будет мамой ребёнка, который будет для тебя чужим. Она слишком хороша для тебя. Слишком светлая. Уже слишком далёкая. Уже не твоя. Не убивай её, Касл. Ты ведь не «ненормальный учёный».