Страница 79 из 105
— Их можно понять, — ответил Гусятников. — Что им грядущая европейская буза? Чакская война рядом, и во многих семьях есть покалеченные и убитые. А эмигранты издали наблюдают за тем бешеным зверинцем, в который превращается Европа, и тихо радуются, что успели вовремя оттуда сбежать. Да и Европе наша война неинтересна. Уверен, что о битве при Каньяда-Стронгест в газетах написали где-нибудь между сообщениями о новой любовнице Лесли Ховарда[113] и успешных родах белой медведицы в Стокгольмском зоопарке.
Позже, когда Алёша по пути домой обдумывал их разговор, он решил, что значительная часть сознания Гусятникова по-прежнему остаётся в Европе. Кроме него, никто из знакомых не интересовался делами Старого Света настолько глубоко. Возможно, за исключением профессора Герусова. Но тот приехал в Парагвай недавно и, по его словам, намерен в ближайшее время отправиться в Мексику. Он, несомненно, человек широкого кругозора и интересоваться делами в других странах не перестанет, но таких, как он или Гусятников, немного.
Алёша ехал набережной Парагвая. Красное солнце уже коснулось линии горизонта, но прохладнее не стало. Ветер стих, и к дневной жаре добавилась одуряющая духота. Он вспомнил, что в последний раз он ел только дома, утром, а во время поездки чувство голода не давало о себе знать, как часто бывает в очень жаркую погоду. Но сейчас желудок явно напоминал своему хозяину, что он уже много часов не был занят делом.
Алёша похлопал по шее Эль-Фуэго: конь был в куда лучшем положении, чем его хозяин. Во время каждой остановки он находил время, чтобы ощипать траву на обочине или, если позволяли обстоятельства, отойти от дороги подальше — туда, где трава, не вытоптанная ногами людей и лошадей, была выше и гуще.
На набережной стояло несколько скамеек, на которых сидели семьи жителей парагвайской столицы, любуясь отражением в водах Парагвая заходящего солнца. Вокруг носились толпы детей разного возраста, играя и гомоня. Из реки на берег осторожно выполз молодой кайман. Увидев такое количество шумных людей, он в нерешительности застыл, оставаясь задней частью туловища в воде. Дети, завидев его, толпой бросились к пресмыкающемуся, закричав ещё громче. Перепуганный кайман, увидев несущуюся к нему гомонящую толпу маленьких людей, развернулся и стремительно скрылся в воде, ударив на прощание по поверхности реки хвостом, обдав при этом брызгами всех, кто успел подбежать близко.
На крайней скамейке сидели двое пожилых людей, о чём-то негромко беседующих. Один из них поднялся, попрощался с оставшимся и ушёл. Второй так и остался сидеть, глядя на заходящее солнце. Когда Алёша поравнялся со скамейкой, то с удивлением обнаружил, что это Илья Иннокентьевич Герусов, профессор философии, ещё месяц с лишним назад обещавший уехать в Мексику. "Надо же, — подумал Алёша, — у меня сегодня прямо день встреч со старыми знакомыми. Хотя Герусов, конечно, старый только по возрасту, а не по стажу знакомства со мной".
Самое удивительное было не то, что он встретил профессора, а то, что профессор был одет совершенно не так, как одевались в Асунсьоне другие европейские эмигранты. Если все Алёшины знакомые из числа переплывших Атлантику предпочитали носить обычную одежду, популярную во Франции или Бельгии, — пиджачную пару или, учитывая здешний жаркий климат, просто отутюженные брюки и светлую рубашку, то Герусов был одет в широкие штаны местного пошива, просторную рубаху и широкополую шляпу, хорошо защищающую от тропического солнца. Алёша подумал, что в городской толпе он был бы совершенно незаметен, слившись с другими мужчинами, одетыми точно так же. Его взгляд скользнул вниз, на ноги профессора, но оказалось, что тот до полной имитации здешнего костюма не дошёл и на его ногах надеты лёгкие светлые туфли.
Вероятно, ощутив на себе взгляд, Герусов вздрогнул, обернулся, и Алёше показалось, что в его глазах на мгновение мелькнул испуг. Но он быстро справился с собой и приветливо улыбнулся Алёше:
— Вот так встреча! Ну, здравствуйте, здравствуйте, молодой человек.
— Здравствуйте, Илья Иннокентьевич, — сказал Алёша, останавливая Эль-Фуэго возле скамьи и сходя с коня. — Я думал, вы уже в Мексике.
— Нет, появились дела. Не исключено, что я всё же останусь в Парагвае.
— Вас и не узнать.
— Здешняя одежда много лучше приспособлена к тропическому климату, чем европейская. А с возрастом жару переносить всё труднее и труднее. Особенно если почти всю жизнь прожил в Костроме.
— Вы из Костромы?
— Да. Только теперь вот сподобился.
— Что же принудило вас уехать? Революцию вы застали уже в зрелом возрасте. Во время Гражданской войны вполне могли уйти вместе с Врангелем в Турцию или просто перебраться в Финляндию.
— Я, знаете ли, Алёша, однолюб. Люблю Россию и полюбить другую страну не смогу. Перед большевиками я чист и думал, что мои знания пригодятся новой власти. Если разобраться, то у большевиков были весомые основания ненавидеть прежний режим.
— И что же изменилось потом? Почему вы передумали?
— Увы, всё очень просто и очень страшно. Летом двадцать седьмого года террористы из РОВСа взорвали в Ленинграде бомбу. Один человек погиб, несколько десятков были ранены.
— Из Русского общевоинского союза? — взволнованно воскликнул Алёша.
— Да-да, Алёша, из того самого Русского общевоинского союза, в спортивном обществе которого ты занимался вольной борьбой, как поведал мне твой отец. Но это ещё не всё. В тот же день в Минске застрелили начальника тамошнего ОГПУ. Согласись, у большевиков было моральное право на ответные шаги[114]. Они кого-то расстреляли — не берусь судить, насколько обосновано было это действие. Объявили, что это монархисты. А я ведь тоже по убеждениям монархист и никогда этого не скрывал, хотя, конечно, и не высказывался открыто. Было бы глупо афишировать такое. Но, думаю, господа чекисты всё равно бы обо всём узнали. Вот тогда я и решил, что при первом удобном случае мне лучше покинуть страну, потому что дальше будет только хуже. Случай такой представился только спустя шесть лет. Вот так, молодой человек.
— Я об этом не слышал, — медленно произнёс Алёша. — Нам об этом не рассказывали.
— Неудивительно. Если бы не кризис и ваш отъезд в Парагвай, вполне вероятно, что и тебе рано или поздно предложили бы сделать что-то подобное. Ведь ты спортсмен, хорошо стреляешь и готов умереть за правое дело. Хотя ты сам говоришь, что Россию почти не помнишь, и тебе лично большевики ничего плохого не сделали. Да и родителям твоим тоже.