Страница 78 из 105
— Ты знаешь, Алёша, я не раз замечал — ещё на мировой, потом на Гражданской, — что человеческий организм — это такая зараза, что убить его экстремальными условиями существования не так уж просто. Был у меня во взводе вольнопёр, вольноопределяющийся — так скрыл ведь, что у него туберкулёз. Воевал вместе со всеми, только лекарства втихую глотал. А на фронте, сам понимаешь, — и недоспишь, и недоешь, и замёрзнешь, и промокнешь. Да ещё пули эти свистят, нервную систему расшатывают. Всё ничего, да ранили бойца, а хирург, что операцию делал, и обнаружил, что в лёгких у него — туберкулёзные рубцы, причём недавние. То есть в условиях фронта болезнь его не только не убила, а, напротив, он излечился. Врач тогда сказал, что в экстремальных условиях организм начинает вырабатывать некие вещества, включает скрытые ресурсы, и всё это вместе приводит к тому, что у человека появляется возможность противостоять болезням и неблагоприятным условиям, чего в обычной жизни никогда бы и не случилось. Так же и здесь. Но ты не торопись, рана-то серьёзная была. Мы всё равно не скоро на фронт. Так обещают.
— Хорошо, Виктор Андреевич. Да бог с ним, с ранением этим. Вы лучше расскажите, что на войне нового.
— Да что рассказать? Бои продолжаются. Тяжёлые. Боливийцы, рядовые солдаты, воевать научились, только нас и спасает, что у них в верхах постоянная грызня. Майоры и полковники хотят каждый сам добиться успеха, взаимодействие по-прежнему у них налажено плохо. Военные и жандармы друг друга недолюбливают. Военные считают, что в неудачном ходе войны виноват президент, который произвёл неверные назначения на высшие командные должности. Его ставленники держатся за места, а сам Саламанка опирается на жандармов и даже в действующей армии появляется только в сопровождении большого отряда охраны. Говорят, в среде военных зреет заговор, но точно ничего не известно. Такой вот змеиный клубок. Но нам это на руку.
— А что у нас? После Каньяда-Стронгест не начались пораженческие настроения?
— Нет, Алёша. Парагвайцы молодцы. На редкость упорные ребята, на наших казаков похожи. Новобранцы рвутся в бой. Думаю, до следующей зимы мы войну закончим. И слава богу, что у нас, в отличие от Боливии, политическая стабильность. Помнишь же… хотя откуда тебе… Знаешь ведь, что в России произошло, когда начались разброд и шатания. Отказались от победы, когда она — вот, только руку протяни.
— А в России что? У меня, правда, в уме только Таракановка и крутится, хоть и почти не помню её.
— Даже не знаю, Алёша. Судя по европейским газетам, там всё плохо. Правда, нет-нет да появится сообщение, что там по-разному. Страна живёт, новые заводы строит, каких в Российской империи не бывало.
— Вы-то её ещё помните, а для меня она почти чужая.
— Да, к сожалению. Через несколько лет ты станешь настоящим парагвайцем. — Гусятников лукаво взглянул на него. — Зазнобу-то себе ещё не нашёл, а?
— Нет, Виктор Андреевич. Мне иногда кажется, что я не предназначен для семейной жизни.
— Плохо, коли так, — сказал Гусятников. — Семья — естественное состояние человеческого бытия. Если б иначе было, вымерли бы мы давно. Как мамонты. Хотя в истории Отечества нашего бывали случаи, когда людей, не приемлющих семейной жизни, плодилось чрезмерно. Разбойники всякие, ушкуйники, первые казаки. Потом, конечно, такие индивидуумы вымирали. Как мамонты. Историю Пугачёва читал? Пера "нашего всего", Александра свет-Сергеевича[110]?
— Нет.
— Напрасно. Историю свою знать надо.
— А вы почему не женитесь?
Гусятников помрачнел:
— Пока в Европе жил, думал: вот-вот кто-то объявится, весточку от семьи принесёт. Или сами сбегут от большевиков. Но, видно, не судьба. Теперь вот — за много тысяч вёрст. И надежды не осталось. — Он помолчал. — А не женюсь я, потому как не до того сейчас. Вот война закончится, тогда и буду об этом думать. Я ведь ещё не шибко старый. Сумею детей вырастить и воспитать.
— Вот когда мне будет лет, сколько вам сейчас, я тоже подумаю.
— Может, оно и верно, — сказал Гусятников, — только не верно. Семью создавать надо молодым, чтобы успеть внуков понянчить да показать им, с какого конца винтовку заряжать.
— А может, внукам это знание без надобности?
— Может, и так, — согласился Гусятников, — но вряд ли.
Исчерпав "дискуссионный потенциал" темы, как сказал бы профессор Герусов, они сидели молча. Каждый, конечно, остался при своём и, признавая за другим право думать, как он считает нужным, не считали возможным продолжать дискуссию.
— Газеты европейские нечасто доводится читать, — сказал наконец Гусятников, продолжая: — А ведь в Старом Свете зреет, да что там зреет — уже созрела большая драка.
— Просветите несведущего.
— В Европе все недовольные результатами Версальского мира увеличивают армии. Германия, Италия. А в Испании…
— А Италия чем недовольна? — удивился Алёша. — Она же вышла победителем.
— Италии почти ничего не досталось по результатам мировой войны, вот горячие головы и хотят перекроить мир в свою пользу.
— А что в Испании?
— Пока мир, но внутри страны всё кипит. Забастовки, стачки или чёрт его знает что. Не люблю эту современную терминологию. Но зато в Германии всё спокойно. Гитлер забастовки запретил. Запретил и все партии, кроме собственной. А три месяца назад что натворил, знаешь?
— Нет. Я тогда в госпитале лежал и не был уверен, что в живых останусь.
— Действительно. Извини, я сгоряча запамятовал. Но неужели про "ночь длинных ножей" не слышал?
Алёша отрицательно покрутил головой.
— Он просто убил всех, кого опасался. В их числе был и тот самый Эрнст Рём, про которого я говорил пару лет назад.
— Тот немец, что служил в боливийской армии?
— Тот самый. Представляешь, вот просто взял, собрал своих сторонников и отправил их по домам убивать неугодных. Просто захотел и просто убил. Ни следствия, ни суда. Ну точно Карл Девятый[111] во время Варфоломеевской ночи. Знаешь, Алёша, мне порой кажется, что у Гитлера с душевным здоровьем не всё слава богу. И самое печальное, что, как пишут газеты, его поддерживают девять немцев из десяти[112].
— Я вижу, вы держите руку на пульсе мира, — пошутил Алёша. — В Асунсьоне даже среди эмигрантов я ни о чём подобном не слышал. А парагвайцам подавно не до европейских дел.