Страница 75 из 105
Через два дня Алёша и Роберто на рассвете выехали из "Виктории". Роберто подарил ему коня по имени Эль-Фуэго — Огонь! Крепкого, выносливого, неприхотливого. Статью Эль-Фуэго был далёк от скаковых стандартов ипподрома, и на скачках он не занял бы призового места, но, приученный не бояться выстрелов, для войны годился прекрасно. Почти всю дорогу они ехали молча, снова заночевав за небольшую плату в бедной чакре. Когда к вечеру второго дня въезжали в Асунсьон, Роберто сказал:
— Если ты не вернёшься, я расскажу твоему сыну, что его отец — герой. И знай, Алёша, ты всегда будешь мне братом.
— Переночуешь у нас?
— Спасибо, Алёша, но нет. Много дел, освобожусь поздно, а у вас маленькие дети. Не хочу никого беспокоить.
На том и расстались. Роберто, конечно, никакими делами сейчас заниматься не будет — вечер уже, — но его решение отказаться от ночёвки в доме Алёшиных родителей было понятно. Бывший командир роты разрывался между любовью к сестре и верностью другу, и ему было больно осознавать, что Алёша вряд ли вернётся после войны в "Викторию".
Шла середина сентября, календарная парагвайская весна уже вступила в свои права. Ночи становились душными, а днём царило настоящее пекло, к которому, впрочем, Алёша давно привык. Отец встретил его с радостью, показал купчую на дом, которую оформил у нотариуса всего две недели назад. Мама, по обыкновению, была с детьми.
Брат и сестра встретили его стоя, покачиваясь на некрепких ещё ногах. Александр грыз немногочисленными зубами латексное[106] колечко, а Серафима, увидев старшего брата, перестала пускать ртом пузыри, издала радостный вопль и побежала к нему, тут же споткнувшись и упав на одну из разбросанных по комнате подушек. Не огорчившись, закряхтела, подымаясь с пола, и продолжила путь с прежним энтузиазмом.
Алёша подхватил её на руки, поднял и поцеловал в пухлую розовую щёку. Серафима провела рукой по его лицу и с интересом засунула палец в левое ухо. Подоспевший Александр, нахмурясь, дёргал его за штанину, требуя свою порцию братской любви.
— С вас хоть картину пиши, — улыбнулся отец, — возвращение блудного брата.
Алёша сел в кресло, посадив брата с сестрой на колени. Подошла мама, поцеловала его в лоб:
— Как твоё здоровье, сынок?
— Спасибо, мама, всё хорошо. Почти совсем не болит. Завтра пойду к доктору Антонио, пусть посмотрит.
— Помнишь Рамона? Бакалейщик, через два дома живёт.
— Конечно, — ответил Алёша. — Я ещё у него книжку брал почитать. И на обеде он был, когда меня из госпиталя отпустили.
— Радость у него. Сын вернулся.
— Нашёлся, выходит.
— Три дня как. Хоть без ноги, зато живой. Мария от счастья шальная ходит. А Рамон на радостях пир закатил на всю улицу.
Алёша слушал мать, думая о том, насколько это противоестественная штука — война, если даже увечье может стать поводом для семейного торжества.
— Сходи к ним, Алёша, — сказал отец. — Они будут рады.
— Хорошо, папа. Завтра утром и схожу.
Брат с сестрой заелозили у него на коленях. Серафима, настырно выпятив нижнюю губу, пыталась вырвать изо рта брата латексное кольцо, но тот вцепился в него всеми восемью зубами с такой силой, что девочка, как ни старалась, не могла осуществить задуманное. Она возмущённо пыхтела, потом издала воинственный крик и шлёпнула брата ладошкой по носу. От неожиданности тот разжал челюсти и выпустил кольцо. Серафима тут же перестала вопить и сама вцепилась зубами в латекс. Но Александр не собирался так просто уступать любимую игрушку и укусил её за ребро ладони. Девочка снова закричала, и кольцо, вывалившись изо рта, упало на пол. Теперь кричали оба, да так, что у Алёши даже зачесалось сначала в левом ухе, а потом и в правом.
— Дети, вам пора спать, — сказала мама. — Пойдёмте-ка, я вас накормлю и уложу. Алёша, помоги.
Через пятнадцать минут они, забыв о недавней ссоре, уже сыто зевали во весь рот. Алёша помог маме уложить Александра и Серафиму и отправился в столовую. Отец сидел за столом. Перед ним стояла скороварка с пшённой кашей, приправленной сливочным маслом. Рядом в большой глубокой чашке дымилась изрядная порция гуляша. Одна створка окна была открыта, чтобы хоть немного охладить нагретое за день помещение.
— Сам готовил, — сказал отец. — Маме трудно, с двумято. Не успевает.
— Подождём, пока малышей уложит, — произнёс Алёша.
— Конечно.
Через десять минут в столовую вошла Ирина Васильевна.
— Громко не говорите. Пусть заснут покрепче.
— Хорошо, — едва не шёпотом ответил отец.
Ирина Васильевна разложила еду по тарелкам, и они принялись ужинать.
— Папа, ты не знаешь, мой батальон ещё в Асунсьоне?
— Да, сынок. И Виктор Андреевич с ним. Заходит к нам. Говорит, раньше начала декабря не выступят.
— Что в газетах про войну пишут? В "Викторию" почту нечасто привозили, да и не было у меня желания читать. Хотелось отвлечься, пока рана не заживёт.
— Пишут, что всё не так уж и плохо, как можно было ожидать после Каньяды. Наши постоянно тревожат боливийцев, и те вынуждены повсеместно перейти к обороне. А сидя в обороне, войны не выиграть. В августе полковник Франко здорово прошёлся по боливийским тылам. Говорят, даже окружил чуть не всю боливийскую армию. Сейчас там бои идут[107].
— Завтра к Гусятникову съезжу. Сначала к Рамону с Марией зайду, потом в госпиталь, а потом в батальон. Какие-то новости о знакомых есть?
— "Надежда" наша ещё дышит, правда, с трудом. Власти выделили для помощи колонии несколько пленных боливийцев. Работают за еду, платить им нет возможности. Думаю, после войны, когда пленных отправят домой, колония и умрёт.
— Этого следовало ожидать. Там ведь почти никто не знает сельский труд. Даже ты, наверное, отвык.
— Некоторые колонии выстояли и развиваются. В том числе и русские.
— Папа, эстансия, которая принадлежит отцу Роберто, чувствует себя прекрасно и постоянно расширяет производство. Но люди, которые ею руководят и на ней работают, превосходно знают сельское хозяйство. А мы взялись не за своё дело.
— Наверное, так, сынок.
— Алёша, а ты не думал о женитьбе? — внезапно спросила Ирина Васильевна. — Тебе уже двадцать лет. Пора.
— Мама, какая женитьба может быть во время войны? Мало ли в Парагвае вдов?
— Война же не вечная.
— Вот закончится, тогда можно будет и поговорить. — Он поморщился. — Прошу, больше не надо на эту тему.
— Хорошо, Алёшенька.