Страница 74 из 105
Они уселись на скамью под пальмой неподалёку от главного строения усадьбы. Роберто достал сигару с красно-жёлтым ободком и надписью "Роr Larranaga"[105], обрезал кончик и предложил Алёше. Когда тот отказался, сам с удовольствием прикурил сигару и выпустил изо рта струю густого синего дыма. Алёша подумал, что его друг становится всё меньше похожим на того Роберто — его командира роты, боевого, дотошного и всевидящего, благодаря которому они три дня после поражения под Каньядой уходили от боливийцев, отвлекая их от преследования отступающего батальона. На того человека, которого уважали и любили все солдаты роты, а другие бойцы батальона тихо завидовали и жалели, что им волей случая не довелось воевать под его командованием. И всё больше — на обычного богатого эстансьеро.
Нет, Алёша был уверен, что Роберто не стал хуже, чем был раньше. По разговорам он знал, что Роберто, как и его отца, уважают за справедливость и заботу о рабочих эстансии. Но он становился, да что там становился — уже стал другим! И эти изменения были Алёше неприятны. В его друге появилась расчётливость, он даже мыслить стал по-другому. Это было видно уже во время их поездки от Асунсьона до "Виктории". И эта дорогая кубинская сигара довершила картину.
Алёша, не считая "Надежды", никогда не занимался сельским трудом и не понимал, что расчётливость, которую он считал мелочной, — залог успешности любого производящего предприятия. Родители его этого тоже не понимали, поскольку их земледельческий крестьянский опыт ограничивался детскими и юношескими годами в Таракановке и успел основательно подзабыться, да и не был никогда достаточно основательным для того, чтобы оставить след в их мироощущении. А эпопея с "Надеждой" осталась лишь ярким, но коротким фрагментом их бытия в Новом Свете. После принятых полковником Кермановым нерациональных решений они не собирались посвящать жизнь земледелию, справедливо полагая, что за те же усилия в столице они получат в несколько раз больший доход, нежели в "Надежде".
Молчание затянулось. Роберто успел выкурить уже почти полсигары.
— Женюсь я, брат, — наконец сказал он, — отец хочет, чтобы уже нынешней весной. Еле его отговорил.
— Поздравляю, — улыбнулся Алёша. — Не торопишься, выходит?
— Невеста хорошая. Красавица, умница, добрая. Я её с детства знаю. У её отца неподалёку богатая эстансия. Приданое дают неплохое. И я уверен, что она будет отличной женой.
— Почему же отложил свадьбу?
— Хочу, чтобы ты тоже был на ней, а пока идёт война, это невозможно. Вот как всё закончится… Шафером у меня будешь. Ты не против?
— А если меня убьют?
— Не убьют.
— Почему ты так уверен?
Роберто как-то странно посмотрел на него:
— Помнишь того боливийского колдуна?
— Помню.
— Тебя не убьют.
Он смотрел как-то странно, словно сквозь Алёшу, которому показалось, что тот, прежний Роберто, вернулся. Тот, кому безразличны цены на говядину и стоимость найма сезонных рабочих на время забоя скота. Настоящий Роберто. "А может, он никуда и не уходил, — мелькнуло в голове, — и это я чего-то не понимаю?"
— Тебя не убьют, — повторил он, — неужели ты этого не чувствуешь?
— Нет, — ответил Алёша.
— Значит, ты не вспомнил.
— Не знаю. Наверное.
Они снова молчали. Роберто потушил докуренную до половины сигару и щелчком пальцев запустил её в траву. Снова внимательно посмотрел на Алёшу:
— Фабиола — моя сестра. У нас разные матери, но один отец.
Алёша почувствовал себя неуютно, хотя он с начала их разговора чувствовал, что Роберто сейчас произнесёт что-то подобное. Его пустили в дом, от всей души желая, чтобы он как можно скорее пришёл в себя после ранения, и делая для этого всё возможное. А он…
— Дон Даниэль знает? — спросил Алёша.
Роберто кивнул:
— Мой отец — очень проницательный человек. Кроме этого, глупо было бы не знать всего, что происходит в эстан-сии, которую он создал на пустом месте. Но он очень уважает тебя. Фабиола сделала выбор, и он признаёт этот выбор.
— Я, наверное, действительно ничего не вспомнил, — медленно произнёс Алёша. — Потому что думал, что только Фелипе о чём-то догадывается.
— Такое в Парагвае случается очень часто, — думая о своём, сказал Роберто. — Никто не будет осуждать девушку, если она родит вне брака. У нас всё ещё огромная разница в количестве мужчин и женщин. Но мне очень хочется, Алёша, чтобы у моей единокровной сестры был настоящий муж. Пусть какая-то другая женщина станет твоей второй, невенчанной женой — как донья Исабель для отца. И…
— Постой, — решительно перебил его Алёша, — дай мне сказать, брат. Мне очень нравится Фабиола, и, думаю, она была бы прекрасной женой, но за время, проведённое в эстансии, я понял, что сельская жизнь — не для меня. Сможет ли она быть счастливой в той жизни, которую я выберу?
— Ты понял всё ещё до того, как попал в "Викторию", — грустно сказал Роберто, — я это знаю, потому что многое вспомнил, как и обещал нам колдун. Но я вижу, что в остальном ты мне сейчас не соврал. Ты действительно хочешь, чтобы Фабиола была счастливой, и действительно жизнь в эстансии будет душить тебя, и скоро тебе станет не хватать воздуха, ты постоянно будешь стремиться к чему-то новому — не к женщинам, нет, — а моя сестра станет страдать оттого, что просто не может понять, почему же ты так мечешься.
— Она беременна? — спросил Алёша.
— Да.
— Я вернусь после войны. Не хочу, чтобы она страдала.
— Тогда страдать будешь ты. А видя это — и она тоже.
— Так что же делать?
— Послезавтра я еду по делам в Асунсьон. Ты должен уехать со мной.
— Я больше не смогу бывать в "Виктории"?
— Ты можешь приезжать сюда когда угодно. Но с Фабиолой тебе до отъезда встречаться не надо.
Роберто встал и направился в сторону дома. Казалось, что этот разговор состарил его лет на двадцать. Походка, и без того неровная из-за протеза, стала напоминать походку моряка, привыкшего ступать по качающейся палубе. Плечи ссутулились, а руки висели вдоль туловища, как плети.
Алёша, несмотря на требование Роберто, попытался всё же встретиться с Фабиолой, но, когда он направился к птичнику, к нему подошёл крепкий работник из числа приближённых к дону Даниэлю, и смущённо сказал:
— Извини, русский. Я тебя уважаю, но Роберто велел не пускать тебя к Фабиоле…