Страница 64 из 105
— Тут уж спасибо полковнику Керманову и вам, Виктор Андреевич, — перебил его старший Степанов, — наставили сына в военном искусстве. Я ведь там, в "Надежде", всё видел, только молчал. Ирина Васильевна была на сносях, ей волноваться нельзя.
— Я тоже всё видела, — сказала жена. — Но молчала, думала, что ты не догадываешься.
Повисла неловкая пауза, разрядил которую бакалейщик Рамон, вместе с женой приглашённый на торжественный обед по настоянию Алёши и Ирины Васильевны. Он сначала заёрзал на стуле, бросая косые взгляды на важных министерских чиновников, по статусу стоящих куда выше простого владельца бакалейной лавки. Потом желание оказаться полезным этим иностранцам, которые теперь, после ранения сына на их, парагвайской, войне стали не совсем иностранцами, сказал:
— Да что мы всё говорим и говорим? Давайте выпьем, а то ведь если канья долго сидит в стакане, она может прокиснуть.
Незамысловатая шутка привела всех в оживлённое состояние. Николай Сергеевич, подняв рюмку и бросив благодарный взгляд на Рамона, произнёс:
— Выпьем, господа. И пусть Бог и дальше будет столь же благосклонен к моему сыну, как и прежде.
Все зашумели и выпили, закусив канью асадо — блюдом из жареной говядины, приготовленной способом "аль орно де барро" — в традиционной парагвайской печи. Застолье как-то сразу приняло тот вид, какой имеют все подобные мероприятия. После первой стопки каньи последовала вторая, затем третья, и о первоначальной заминке уже никто не вспоминал. Гости выходили во двор курить, дымя сигаретами или сигарами, в зависимости от достатка. Алёша, жуя кусок парагвайского супа[88] — кушанья, не имеющего ничего общего с жидким варевом и представляющего собой толстую лепёшку, наблюдал за захмелевшими гостями.
— По мнению Антона Ивановича Деникина, русские напрасно ввязались в южноамериканскую грызню, — говорил незнакомый Алёше русский эмигрант, пожилой здоровяк с ярко-рыжей, едва тронутой временем шевелюрой и почти совершенно седой бородой. — Он утверждает, что это чистейшей воды наёмничество и незачем класть свои головы на абсолютно чуждой русским войне.
— Вольно ж ему бред нести, — раздражённо отвечал собеседник, худощавый среднего роста мужчина в элегантном дорогом костюме, явно свидетельствующем о значительном достатке и приличном положении в обществе парагвайской столицы. — С его-то способностями к писательскому ремеслу он имеет неплохой доход от своих литературных экзерсисов и от чтения лекций в европейских университетах о русской революции и Гражданской войне. А что делать остальным — тем, кто не генерал и обделён вниманием Каллиопы и Мельпомены[89]?
— Соглашусь с вами, — вставил рыжий здоровяк, — до эмиграции в Парагвай я почитал за счастье получить место подавателя мячей господам, гольфирующим в каком-нибудь клубе По[90]. И это с моими двумя университетскими образованиями! А уж о том, что буду возглавлять отдел в департаменте министерства торговли, я и мечтать не мог.
— Парагвай стал для нас землёй обетованной, — подтвердил собеседник, — а Антон Иванович — при всём к нему уважении — оторванный от земных реалий моралист. По слухам, англичане ему даже пенсию платят как генералу бывшей союзной армии.
Алёша хотел спросить, почему они не завербовались в парагвайскую армию, коль так рьяно ратуют за войну, но, поразмыслив, решил, что не стоит. Откуда ему знать, что за плечами у этих пожилых людей? Возможно, на войне сейчас кто-то из их близких, да и мало ли по какой причине они не отправились воевать? По виду это сугубо гражданские люди, и как бойцы на передовой, учитывая возраст, они совершенно бесполезны, а для штабной деятельности не имеют военного образования.
У входа, под пальмой собрались курильщики, среди которых были все парагвайские гости. Здесь обсуждали положение на фронте и сроки окончания войны.
— К счастью, боливийцы не смогли в полной мере воспользоваться плодами своей победы, — говорил высокий, очень смуглый парагваец, которого отец представил Алёше как начальника департамента в министерстве. — Эстигар-рибия сумел спасти большую, часть армии и теперь готовит новое наступление. Нам остаётся только надеяться, что оно будет успешнее прежнего.
— Думаю, Боливия не способна повторить успех при Каньяда-Стронгест, — вторил ему другой парагваец, по манере держаться выглядевший подчинённым главы департамента, — по прогнозам аналитиков, война закончится нашей победой в первой половине будущего года.
Алёшу заинтересовал профессор Герусов. По внешнему виду он выделялся из гостей — людей, может, и неплохих, но, как решил Алёша, обычных. Профессор выглядел как элитный орловский рысак, случайно попавший в деревенский табун пахотных лошадей. Он был среднего роста, по-крестьянски крепок и казался воплощённой основательностью, внешне, впрочем, почти не отличаясь от других гостей семьи Степановых. Чуждым собравшемуся обществу его делал некий фактор, определить который Алёша не мог. Какая-то особая доброжелательность во взгляде, некоторая отстранённость и, как ему показалось, способность наблюдать ситуацию даже не со стороны, а свыше. Он походил на взрослого, следящего за играми детей и готового в любой момент поправить заигравшихся, а при необходимости — прийти на помощь.
Герусов слушал разговоры, ни во что не вмешиваясь, как воспитатель не вмешивается в детские споры по поводу того, кто сильнее — слон или кит? В его взгляде не было насмешки или иронии, но ведущиеся разговоры были ему явно не особенно интересны. Алёша подошёл к нему.
— Илья Иннокентьевич, вы, кажется, далеки от того, что интересует всех собравшихся? — спросил он.
Герусов посмотрел на него сквозь толстые линзы в черепаховой оправе:
— Но почему же? Всё это представляет определённый интерес как частный случай.
— Что вы имеете в виду? — не понял Алёша.
— Прежде всего — разговоры о перспективах войны. Хотя рассуждения о том, стоит ли русским воевать за Парагвай, тоже имеют глубокий дискуссионный потенциал.
— Вы о чём? — недоумённо спросил Алёша. — Война затронула в Парагвае каждую семью.