Страница 26 из 105
В начале июля боливийская армия под прямым командованием Ганса Кундта предприняла вторую попытку взять штурмом форт Нанава. Боливийцы, имея подавляющее преимущество в численности войск и авиации, рассчитывали овладеть укреплением с помощью лобовой атаки. Для штурма использовались даже танки, которых не было в парагвайской армии. Но неумелое руководство и отсутствие координации между подразделениями штурмующих свело преимущества боливийцев к минимуму. А засевшие в форте парагвайцы под командованием подполковника Ирразабала проявляли чудеса мужества и изобретательности. С танками научились бороться, уничтожая их гранатами со скрытых позиций и из засад. Сказалась и ставка парагвайского командования на миномёты. Высокая в сравнении с классической артиллерией скорострельность и возможность маневрировать позволили обороняющимся, находясь на закрытых позициях, чрезвычайно эффективно противостоять раз за разом накатывающимся волнам атакующих.
Боливийцы, видя колоссальные потери в своих рядах, в конце концов отказались от продолжения губительного для себя, но бесполезного штурма. Соотношение потерь было катастрофическим: у парагвайцев погибли 189 человек, число же убитых боливийцев перевалило за две тысячи. После четырёхдневного почти непрерывного штурма боливийцы отступили.
В "Надежде" узнали об успехе армии утром девятого июля. На соседней чакре внезапно поднялась частая пальба, и прискакавший оттуда парагваец, белозубя русским "амигос" улыбкой во всю ширину своего украшенного свежим шрамом лица, объяснил причину внезапного салюта.
Алёша испытывал двоякие чувства: с одной стороны, он был рад за парагвайцев, к которым испытывал дружеские чувства, с другой — опасался, что война теперь закончится и он не успеет в ней поучаствовать. Гусятников, поняв состояние юноши, сказал, грустно улыбнувшись:
— Это всего лишь небольшой эпизод, Алёша. Когда призом победителю могут стать нефтяные месторождения, схватка не заканчивается так быстро.
О том, что Гусятников абсолютно прав, Алёша узнал из ближайших выпусков парагвайских газет. Боевые действия продолжились. Подполковник Рафаэль Франко, воспользовавшийся тем, что значительные силы боливийцев застряли под Нанавой, атаковал Четвёртую боливийскую дивизию. Не имея в сложившейся ситуации возможности защищаться и под угрозой полного окружения, противник был вынужден отступить.
Неудачи на поле боя заставили боливийцев перейти к обороне. К началу сентября, когда Гусятников и Алёша объявили на общем собрании, что собираются поступить на парагвайскую службу, разворачивалось сражение при Кампо-Гранде в центральной части Чако.
Напрасно Алёша опасался, что Ирина Васильевна будет в шоке от известия о намерении сына поступить на службу в парагвайскую армию. Позже, поразмыслив, он понял, что его мама, пройдя через ужасы Гражданской войны в России и совершив с малым ребёнком на руках труднейшее и опаснейшее путешествие по территории, где ведутся интенсивные и ожесточённые боевые действия, имеет крепкие нервы и железную волю. Да и отец, кажется, подготовил её к мысли, что сын уже взрослый и сам отвечает за свои поступки, а давление со стороны родителей может только вызвать семейный конфликт, но никак не повлияет на его решимость отправиться сражаться за дело, которое он считает правым.
Кроме Гусятникова и семейства Степановых, колонию покинули Каратеевы и несколько неженатых мужчин. Ка-ратеевы и Степановы отправились в Асунсьон, где главы семейств загодя выхлопотали себе места чиновников: один — в министерстве общественных работ и коммуникаций, другой — в министерстве промышленности и торговли. Оставшиеся колонисты разделились: большинство осталось в "Надежде", но некоторые предпочли выйти из "колхоза" и занялись частной деятельностью.
В Консепсьоне Алёша обнял мать, придерживающую одной рукой большой живот, пожал руку отцу и отошёл к поджидающему его Гусятникову. До отплытия парохода, на котором Степановы и Каратеевы должны были отправиться в Асунсьон, оставалось ещё четыре часа, но Алёша решительно, не оглядываясь, пошёл прочь от пристани.
— Не хочешь родителей усадить на пароход? — спросил Гусятников.
— Лучше уходить сразу, — ответил Алёша и стиснул зубы.
Он изо всех сил старался показать всем, в том числе и себе самому, что он — сильный решительный мужчина и не свернёт с избранного пути, как бы обстоятельства ни понуждали его к этому. На деле же у него на душе скребли даже не кошки, а кровожадные ягуары — именно поэтому он и стремился как можно скорее уйти отсюда. Не хватало ещё без пяти минут солдату разрыдаться в порту, на глазах у всех! Он погладил рукоять висящего у него за спиной "Манлихера", ощупал сумку с немногочисленными личными вещами и патронами.
— Поддерживаю, — сказал Гусятников, — если решил что-то сделать — то делай, а не ищи оправдания, почему ты этого сделать не можешь.
Назад они так и не оглянулись. Расспросив встреченных военных, как пройти в расположение части, они вскоре оказались на окраине Консепсьона перед опущенным шлагбаумом, сделанным из толстой свежеошкуренной ветки дерева. Рядом находился навес, от которого тянулся шнур полевого телефона. Оценив смуглый с бронзовым отливом цвет кожи дежурного офицера и его орлиный профиль, Гусятников заговорил на гуарани, который вместе с Алёшой основательно изучил за последние месяцы.
— Честь имею, — произнёс он, тщательно переведя на местный язык устоявшееся русское выражение, прозвучавшее на гуарани несколько высокопарно. — Мы хотели бы поступить на службу в армию.
Офицер внимательно посмотрел на них и даже наклонил голову, словно взвешивая произнесённые только что слова. Алёше даже почудилось, что ухо, оказавшееся выше другого, чуть шевельнулось.
— Русские? — спросил офицер, очевидно, по акценту определив национальность добровольцев.
— Имеем честь быть ими, — снова споткнувшись на переводе вычурного оборота, ответил Гусятников.
Лицо парагвайца растянулось в улыбке:
— Проходите.
Он обернулся к солдату, сидящему на лавке, сколоченной из неструганых досок:
— Фелипе, проводи господ русских в штаб.
Солдат — молодой, тощий, но державшийся с невероятным достоинством парагваец-гуарани, немного похожий на своего командира, — встал и, доброжелательно кивнув Гусятникову и Алёше, произнёс:
— Прошу идти за мной.