Страница 25 из 105
Глава пятая НА ВОЙНУ!
Окрестности Консепсьона — форт Алиуата, сентябрь — ноябрь 1933 года
Родителям о своём решении Алёша решил пока не говорить, опасаясь, что они станут волноваться и начнут отговаривать его. Гусятников согласился с юношей:
— Тут как при визите к зубному врачу: сразу — раз, и готово. И лучше — перед самым отъездом, чтобы ты потом поменьше у них перед глазами крутился. Так им спокойнее. А то скажешь сейчас — столько расстройства будет.
Керманову было теперь не до Алёши, и основам тактики сухопутного боя его учил Гусятников. Как только подворачивался случай, они подряжались на одну работу, и беседовали вдалеке от посторонних ушей.
— Наблюдать за местностью надо лёжа, — учил его Гусятников, — выбираешь участок с неровным профилем, выдвигаешься к нему скрытно, падёшь на землю или ползком добираешься и смотришь, что там у противника. Стараешься, чтобы голова твоя выглядела как естественный элемент рельефа. А вот, например, стоя выглядывать из-за дерева категорически не рекомендую, потому что при таком способе наблюдения неестественность внезапно появившегося у ствола округлого предмета — то есть твоей головы — будет врагу предельно понятна. Тогда вражеский снайпер наводит на подозрительный предмет перекрестье своего оптического прицела и нажимает спусковой крючок. И, как говорил мой наставник в кадетском училище капитан Новиков, ба-бах — и в чердаке отдушина. А это — плохо.
Оба понимали, что далеко не все парагвайские солдаты умеют говорить по-испански. Скорее, таких даже меньшинство. Поэтому они, доселе интересовавшиеся языком гуарани лишь от случая к случаю, взялись за дело основательно. Благо фермеры с окружающих "Надежду" чакр все поголовно владели этим языком, часто в ущерб испанскому. Степанов-старший с подозрением поглядывал на новые увлечения сына, но ничего не говорил. Кажется, Николай Сергеевич догадывался, о чём думает Алёша, потому что однажды протянул ему приобретённый у зажиточных соседей карабин Манлихера, принадлежавший старшему сыну главы семьи, погибшему недавно при сражении за форт На-нава[42]. К карабину прилагались три сотни патронов с шестью пачками[43].
Алёша стрелял из винтовки довольно неплохо, но до сих пор ему приходилось делать это в условиях тира или стрельбища. Сейчас под руководством Гусятникова и кое-кого из соседей-парагвайцев он приобретал навыки, которые пригодятся ему на войне: бесшумность передвижения по тропическому лесу, способность скрытно подкрадываться к цели и метко стрелять навскидку без подготовки.
Когда Алёша, истекая потом и скрипя от напряжения зубами, принёс с охоты двух пекари[44], каждый из которых весил не меньше тридцати килограмм, Керманов, доселе относившийся с раздражением к его увлечению, нередко отрывавшему пару молодых здоровых рук от труда на благо колонии, теперь благосклонно кивнул и внимательно посмотрел юноше прямо в глаза. Не только Керманов, но и все колонисты уже прекрасно понимали, почему Алёша уделяет стрелковым упражнениям так много времени, и лишь Ирина Васильевна находилась в счастливом неведении. Ни у кого из колонистов язык не поворачивался сказать женщине, что её сын вскоре покинет семью, причём не для поисков полковника Фосетта, что, впрочем и без того рассматривалось всеми как детская фантазия, а для участия в войне, которая длилась уже больше года и заканчиваться не собиралась.
В июле 1933 года беременность Степановой уже была заметна, и Керманов освободил её от полевых работ. Ирина Васильевна занималась теперь исключительно кухней, причём для тяжёлых дел — натаскать воды или наколоть дров — в помощь ей отряжали кого-нибудь из мужчин.
По вечерам во время ужина все обсуждали не только войну, но и европейские дела, о которых имели представление из парагвайских газет, изредка попадавших в колонию. У всех в Старом Свете остались родные и друзья, поэтому всё происходящее на континенте вызывало у колонистов самый живой отклик.
— То, что Гитлер запретил коммунистов — для Германии благо, — говорил Керманов, — хотя другие его решения…
Он в задумчивости почесал шею под бородой. Гусятников насмешливо посмотрел на него:
— Хлебнёт Европа лиха с этим Гитлером. И Германия хлебнёт. Вас не удивляет, что он говорит о евреях?
— Не интересовался. Да и какая разница? Что бы ни говорил в угоду плебсу, лишь бы не делал. Он же политик, а политики всегда манипулируют народными массами с помощью их фобии.
— Так подождите немного, увидите, что он делает. И если в немецком народе есть такая фобия, что мешает Гитлеру и дальше потакать своим Михелям и Петерам? Народ его поддержит. Не весь, конечно, но для несогласных уже созданы концентрационные лагеря.
— Он и к славянам относится не намного лучше, чем к евреям, — вмешался в разговор Степанов-старший, — думаю, ничем хорошим это всё не закончится.
— Как вы думаете, — не унимался Гусятников, — почему в боливийской армии много немецких офицеров и даже главнокомандующий — кайзеровский генерал?
— По-моему, никакой конспирологии здесь нет, — ответил Керманов, — после войны профессиональные военные остались не у дел и начали искать службу в других странах. Наш Беляев нашёл в Парагвае, Кундт — в Боливии. Потом приехали их соотечественники. Всё логично.
— Один из бывших военных советников у боливийцев, некто Эрнст Рём[45], сейчас в Германии. Не слышали о таком? Занимает высокий пост при Гитлере. Руководит бандами молодчиков, которые видят в нём чуть ли не мессию. И их очень много! Думаю, Гитлер исподволь готовит в Южной Америке плацдарм для продвижения германского влияния по эту сторону Атлантического океана. Если Парагвай проиграет в Чакской войне, эта зараза перекинется и сюда.
— Вы сгущаете краски, вряд ли всё так, как вы говорите. Гитлер действительно персонаж малоприятный, но чтобы он поступал так дальновидно… — Керманов задумался. — Германия, как и другие страны, сильно пострадала от кризиса. Им сейчас просто не до экспансии за океан. Сомневаюсь!
— Хорошо, если я ошибаюсь, — ответил Гусятников, — но вероятность, что я прав, очень велика.