Страница 94 из 98
Глава 49
Приход больше расхода
Проходит год.
Я узнаю об этом не по календарю, а по метке. В ту ночь, когда исполняется ровно год с того вечера на ступенях королевской палаты, она вспыхивает во сне — не болью, теплом, — и я просыпаюсь оттого, что рядом просыпается Дамиан, разбуженный тем же самым, и мы лежим в темноте и смотрим друг на друга, и оба смеёмся, поняв, в чём дело. Метка ведёт свой счёт исправнее меня.
К этому дню дом Вардис не узнать.
Соляной Предел, куда я когда-то въезжала в темноте мимо потухших окон, стоит теперь при огнях, с новой кровлей, с полными складами. По возвращённым откупам снова идёт соль Вардисов, и идёт густо; я веду по ним книги сама, и это, пожалуй, лучшие книги, что я вела за жизнь, оттого что в них нет ни единой чужой смерти, одна только соль да честный прибыток. Дамиан по-прежнему считает вслух моим способом, столбиком, и по-прежнему делает вид, что научился этому не у меня.
Дом Хартвудов тоже поднялся. Лавку на Мучном ряду я отстроила заново, вернула на неё отцовскую вывеску — ту, обгорелую, «Хартвуд и», а рядом, новой доской, дописала «дочь». Лемке возит мне соль, Тмарик воск, и по рядам про меня больше не звонят дурного: теперь звонят другое, и от этого другого мне, признаться, неловко, но я терплю.
Скейна казнили осенью, тихо, без толпы. Я не пошла. Мне рассказывали, что он до последнего держался прямо и не сказал ни слова, и что перед смертью попросил только перо и бумагу, чтобы, говорят, свести какой-то свой последний счёт. Ему не дали. Я думаю, он и без пера его свёл. Такие сводят в уме.
Обители по всему королевству закрывают одну за другой. Мессир Атрел ведёт это уже второй год и, встречая меня, ворчит, что я испортила ему спокойную старость, а глаза у него при этом молодые. Полтора десятка домов вскрыты. Из-под полов подняли столько, что король велел завести отдельную книгу, куда вписывают всех, кого удаётся назвать по имени. Книга толстая. Я иногда её читаю. Это тяжёлое чтение, но кто-то должен, а я умею читать книги.
Ханну судили той же зимой, отдельно от прочих.
Я ходила. Не свидетелем — я ей была не нужна, за неё говорили перехваченные письма да её собственное признание, ровное и усталое, как всё, что она делала. Ей дали не петлю, а монастырь, настоящий, из тех, где вправду молятся, — за то, что двадцать три года её держали за мёртвого сына, и суд это зачёл. Уводя, она нашла меня глазами в зале и кивнула. Один раз. Я кивнула в ответ. Мы с ней ничего друг другу не должны, но что-то друг про друга знаем, и это «что-то» тяжелее всякого долга.
Барон Кейд уехал из столицы вскоре после большого суда и, говорят, женился где-то в провинции на тихой богатой вдове. Я желаю вдове удачи и советую ей самой вести книги.
Тихий двор у реки живёт.
В нём теперь тридцать душ, и не все они безнадёжны: иные, отогревшись за год на свету и на реке, начинают говорить, потом вспоминать, потом проситься домой, и кое-кого мы отправляем домой, и это лучшие дни в моей новой книге. Мамаша Сольвейг не вспомнила и не заговорила. Она умерла зимой, у своего окна, глядя на реку, тихо, во сне. Я была рядом. Её похоронили по имени, с бумагой, в освящённой земле, не под полом, и на камне вырезали то немногое, что мы о ней знали: «Сольвейг. Пела».
Больше я про неё ничего не скажу. Есть счета, которые не сходятся, сколько ни считай, и этот — один из них.
Мила растёт.
Ей теперь тринадцать, и она вымахала за год на голову, и считает уже так, что я всё чаще ловлю себя на желании спрятать от неё книги, пока она не выучилась считать лучше меня. Она зовёт меня по имени, а Дамиана — «ваша милость», и делает это с такой торжественностью, что он давно махнул рукой и откликается. Кошку она завела. Кошка облезлая, злая и хромая — Мила выбрала на рынке самую негодную, потому что, сказала она, красивую и без неё возьмут, а эту некому. Я не стала спорить. Я поняла.
Матушку Агнессу судили после Скейна и приговорили к тому же монастырю, что и Ханну, только к строгому, где не выходят за стену до смерти. Она выслушала приговор, не дрогнув, и, когда её уводили, попросила дозволения сказать мне слово. Ей дозволили.
— Ты помнишь наш первый вечер, дитя? — спросила она. — Я щупала твои пальцы и прикидывала, что с тебя снять. И сняла бы всё, до колечка. А ты, оказывается, всё это время прикидывала, что снять с меня. Кто ж знал. — Она усмехнулась своей приторной усмешкой, от которой теперь не осталось ни капли масла, один сухой холод. — Тебя бы к нам приказчицей, Талия. Мы бы с тобой развернулись.
— Мы бы с вами не сработались, матушка, — сказала я. — У нас разные книги. У вас приход стоял на смерти. У меня — на жизни. Такие книги не сводятся.
Её увели. Больше я её не видела и вспоминаю редко, а когда вспоминаю, всегда с тем же холодком: не оттого, что она была злодейка, а оттого, что была она обычная. Хороший приказчик при дурном деле. Таких много, дитя. Она была права в одном: их много.
Фенн отбывает ссылку на севере и лечит бедных бесплатно, потому что иначе ему запрещено. Пишет он мне раз в сезон, скучным своим слогом: столько-то принял, столько-то выходил, столько-то не смог. В конце всякого письма приписывает одно и то же: «Руку берегите, госпожа, она у вас мёрзнет к перемене погоды». Странный человек. Он спас Дамиану жизнь по холодному расчёту, а нынче единственный раз в жизни делает что-то не по расчёту — беспокоится о чужой руке. Люди, как говорил Скейн, всегда подводят. Иногда, оказывается, и в хорошую сторону.
Дамиан в этот год научился смеяться.
Я замечаю это не сразу, а к весне, задним числом, как замечаешь, что стаял снег. Тот человек, что купил меня у настоятельницы в первый вечер, не смеялся вовсе, даже усмешка давалась ему как чужая. А нынешний смеётся — редко, коротко, чаще над Милой и её кошкой, изредка над собой, и всякий раз, поймав себя на этом, немного удивляется. Двадцать лет он держал дом, врагов и лицо. Разучиться держать лицо оказалось труднее, чем удержать дом. Он учится. Я помогаю, чем могу: по большей части тем, что не делаю вид, будто ничего не замечаю.
А в конце этого года случается вот что.
Я сижу за книгами в столичном доме, поздно вечером, и Дамиан входит и садится напротив, и по тому, как он садится, я понимаю: он хочет что-то сказать и не знает как. За два года я выучила его молчание наизусть.
— Говорите, ваша милость.
— Метка, — говорит он. — Она с некоторых пор ведёт себя странно.
Я поднимаю голову.
— Как странно?