Месопотамия

10

Тегеран, конец сентября 1892 года

Гертруда узнала наклонный почерк отца. Она взвесила конверт в руке, повертела, а потом, полная надежд, ускользнула в свою комнату и там открыла его. Внутри у нее все рухнуло: Хью Белл и знать не желал о браке своей дочери с Генри Кадоганом. Он нанял дорогого частного детектива, и информация, которую тот накопал, привела Хью в ужас. Выяснилось, что родословная и образование Кадогана оставляют желать лучшего: он заурядный дипломат без семейного состояния – его отец на пороге банкротства, ко всему прочему он игрок с множеством долгов и бывший курильщик опиума. В Лондоне, Рио-де-Жанейро и Тегеране у Кадогана была репутация нетерпимого, упрямого и плохо воспитанного человека. Он не надевает куртку, после того как поиграет в теннис, он садится на лошадь не по общепринятым правилам… Его скудного жалованья не хватит, чтобы обеспечить Гертруде образ жизни, к которому та привыкла.

Боюсь, дорогое дитя, что ваш друг Кадоган в лучшем случае прохвост, а в худшем – ни на что не годный мерзавец. Если вы заключите с ним брак, ваше приданое перейдет в его руки. Мы не будем так рисковать. Я обсудил это с вашим дедушкой. Он разделяет мое мнение. Вы заслуживаете лучшей партии – человека состоятельного, с приличным доходом и карьерными перспективами. Я могу представить ваше разочарование и по-своему его разделяю, но через несколько лет вы будете мне благодарны. Я думаю только о вашем благе и вашем счастье.

Хью Белл попросил дочь вернуться в Англию. Он надеялся, что разлука с Кадоганом вернет ей рассудительность.

Оставаться в Персии было невыносимо: все здесь причиняло Гертруде боль. Так что она послушалась отца и согласилась вернуться домой в сопровождении одного из своих кузенов.

* * *

Перед отъездом она встретилась с Кадоганом в саду у посольства. Поначалу он напустил на себя равнодушный вид: непроницаемое лицо, отстраненный взгляд. Гертруда злилась. Почему он ей ничего не сказал? В ответ Кадоган забормотал, что ему было ужасно стыдно о таком рассказывать, что он уже давно не играет на деньги и клянется, что оставил в прошлом эту ошибку молодости. Кто их не допускает? Разве люди не обречены искупать свои грехи? Великие религии даруют шанс заслужить прощение. «Тогда почему не вы, Гертруда?» «Сердце – престол сострадания, провозглашают исламские мистики. К тому же человеку свойственно ошибаться», – сказал Кадоган. От его отца – «несчастного горемыки» – в последние годы отвернулась удача, детектив сказал правду. «До чего же больно слышать ее из любимых уст, – шепотом добавил Кадоган, опустив голову. – Но любовь не сводится к деньгам и положению в обществе. Любовь, что родилась в нашу первую прогулку по базару, огромна. – Кадоган пристально посмотрел Гертруде в глаза. – Любовь преодолевает границы и сокрушает самые прочные стены. Ни встречные ветры, ни бурные моря никогда не смогут удержать того, кого ведет любовь». Разве она не плакала над страницами «Ромео и Джульетты» или «Грозового перевала»? Может быть, он неисправимый романтик. Но таким его создал Господь, и любовь, словно стрела, поразила его сердце. Это такая редкость. Гертруда не должна сомневаться в искренности его чувств. Кадоган опустился на колени у ее ног. Он держал ее за руки, просил прощения и умолял дать ему последний шанс: он ее больше не разочарует. Обещал, что будет ей верным другом, спутником в горе и в радости. Говорил, что понимает досаду Гертруды и ответ ее отца. Пусть возвращается домой со спокойной душой. Конечно, он огорчен ее отъездом, но не позабудет Гертруду: пламя в его сердце будет гореть вечно. Он клялся работать из всех сил, заслужить повышение и раздать долги. Она лишь плакала в ответ и наконец попросила Кадогана встать с колен и сжала его в объятиях: в Англии она постарается убедить отца дать согласие на их брак.

* * *

В начале пути мисс Белл целыми днями смотрела на серое море и матросов, драящих палубу, потом наблюдала, как за окном Восточного экспресса тянутся осенние пейзажи твидовых цветов. Мрачная, измученная, она терялась в своих мыслях. С кузеном Гертруда почти не разговаривала – разве что удостаивала его пары слов за обедом в вагоне-ресторане. Лежа на своей кровати, уставясь в потолок, она вспоминала последние месяцы, перевернувшие ее жизнь, встречу с мужчиной, который завладел ее мыслями… Гертруда слышала его теплый голос, несмотря на щебет Айседоры в клетке. Она видела перед собой его светло-голубые глаза, слышала аромат его губ, смешанный с опьяняющим запахом роз в садах, где они гуляли, чувствовала, как его руки обвиваются вокруг ее талии. Если бы можно было вернуться в прошлое, Гертруда бы ни секунды не колебалась: вдруг им с Кадоганом не суждено увидеться вновь? Значит, она упустила шанс познать страсть – настоящую, сильную, от которой замирает сердце. Она уронила голову на руки и разрыдалась. Тысячи километров, недели пути разделяли их, по мере того как поезд продолжал свой стремительный бег по Европе. Но мистер Кадоган был прав: любовь бесценна. «Я потерплю, – шептала Гертруда Айседоре, – а он преодолеет все препятствия, мы поженимся, и у нас будут красивые дети».

Вернувшись на родину, Гертруда тут же попыталась отстоять свой выбор. Она напомнила родителям, сидящим на голубой оттоманке в гостиной, что годами мечтала о замужестве и вот «наконец, наконец!» нашла мужчину, который пришелся ей по сердцу. Она не одобряет прошлое Кадогана, но видит в нем благородную душу. «Поверьте мне» – ведь интуиция редко ее подводит. Она заявила, что не желает «ни роскоши, ни блеска» и готова ждать столько времени, сколько понадобится Генри, чтобы подняться по служебной лестнице. «Ладно, пусть он получит повышение, а там посмотрим», – уступил Хью Белл. Гертруда согласилась. Она никогда не перечила отцу.

Страдая от разлуки, Гертруда воссоединялась с любимым, погружаясь в их общий мир благодаря письмам: «Мрак ночи, ужас грозных волн, водовороты нас страшат! Тому, кто цел на берегу, тревога наша не видна…»

[56]

[Перевод В. Жарковой, И. Абраменко.]