Страница 50 из 226
К счастью, яростный темперамент Сухаря тоже не прошел генетический отбор. Сухарик пребывал в блаженном телячьем ступоре. Больше всего он любил спать. Обычно лошади спят короткими периодами в течение дня и ночи, около двадцати процентов времени они дремлют. Из-за своего размера и особенностей строения в лежачем положении они испытывают проблемы с дыханием и кровообращением, а поскольку в случае нападения хищников они не могут быстро встать на ноги, лошади предпочитают стоять. В результате спят они больше всего стоя, что им удается благодаря связкам, фиксирующим суставы ног. В среднем лошадь, живущая в конюшне, спит лежа всего пять минут, почти всегда ночью.
Сухарик был исключением. Он мог завалиться на бок и спать часами. Вероятно, дело было в неспособности выпрямить запястья до конца, из-за чего он не мог зафиксировать ноги в стоячем положении. К счастью, обошлось без негативных последствий. Пока все остальные лошади в конюшне бесились, требуя завтрака, он спал допоздна, растянувшись на полу денника, причем так крепко, что конюхи прилагали множество усилий, чтобы просто заставить его встать. Он вел себя так тихо, что помощники Фицсиммонса однажды забыли про него и оставили в фургоне на весь день под палящим солнцем, а сами ушли пить пиво. Спустя несколько часов его нашли мирно спящим на боку. Никто не видел более спокойного жеребца. Фицсиммонс запомнит его как «большого пса», самого добродушного коня, которого ему довелось тренировать. Единственное, к чему Сухарик относился серьезно, кроме сна, была еда – он ел постоянно и с большим аппетитом.
Он был дружелюбной лошадкой, однако не подавал больших надежд. Скорость у него была как у растущей травы, он едва поспевал за другими лошадьми на тренировках, плетясь в хвосте с веселой беспомощностью. С ним занимались снова и снова, однако он не демонстрировал никакого прогресса. «Ребята, которые с ним работали, могли заставить его делать что угодно, – вспоминал Фицсиммонс, – что угодно, кроме как бегать по утрам… Я считал, что он просто не умеет бегать».
Но со временем что-то в Сухарике заставило Фицсиммонса усомниться в своем мнении. Может быть, конь подозрительно мало потел на тренировках, может быть, глаза блестели как-то умно и коварно. Позже Фицсиммонс вспоминал: «Он был мудрым, как маленький совенок. Он был каким-то слишком тихим, слишком смирным». Тренер начал подозревать, что Сухарик мог быть таким же боевым, как его отец, только действовать более хитро. Его отец неистовствовал, Сухарик, казалось… веселился. «Я подумал, что он как птица, которая может петь, но нужно ее заставить», – говорил Фицсиммонс.
И Фицсиммонс заставил. «Я решил обмануть его, чтобы показать – меня не проведешь». Однажды утром, занимаясь с годовиками, которые по двое бегали на дистанцию в два фурлонга
[40]
[Фурлонг – британская и американская единица длины, равная 1/8 мили, используется на скачках.]
– четверть мили, он поставил Сухарика в пару с Фаустом – самым быстрым годовалым жеребенком в конюшне, будущим победителем самых престижных скачек. А наезднику, работавшему с Сухариком во время тренировок, он сказал найти какую-нибудь палку, чтобы использовать в качестве хлыста. Это было серьезное отступление от правил, ведь Фицсиммонс запрещал берейторам стегать лошадей. Он считал, что лошади сами по себе любят соревноваться, и их не надо принуждать выкладываться по полной. Однажды, когда Фицсиммонс еще участвовал в скачках, он услышал, как другой жокей выругался, обронив хлыст во время забега, в котором, казалось, должен был победить. Фицсиммонс протянул жокею свой хлыст, а сам обогнал его и финишировал первым, подгоняя лошадь лишь руками и голосом. Однако Сухарик никак не хотел скакать хоть сколько-нибудь быстро, и тренер решил нарушить собственный запрет. Чтобы не причинить Сухарику боли, Фицсиммонс сказал наезднику выбрать плоскую палку, какой можно было лишь шлепнуть его по боку.
– Держи коня рядом с Фаустом, как можно ближе, – позже вспоминал Фицсиммонс свои наставления, – посмотрим, сколько раз тебе придется его подстегнуть за четверть мили.
Он думал, что в лучшем случае Сухарику удастся бежать наравне с Фаустом какое-то время.
Но Сухарик не оставил Фаусту даже шанса. Подгоняемый палкой, он оставил его далеко позади, пробежав четверть мили за фантастические 22,4 секунды. Возможно, ни один годовик еще не пробегал эту дистанцию так быстро. Сегодня, когда показатели улучшились на несколько секунд в сравнении с тридцатыми годами, такое время на тренировке считается превосходным даже для опытного скакуна. Птица могла петь.
– Я понял, почему он не бегал. Проблема была не в том, что он не мог, он просто не хотел, – говорил Фицсиммонс.
Тренер понял, что столкнулся с проблемой поведения по меньшей мере такой же невыносимой, как кровожадность Сухаря, – патологическим бездельем.
– Он был ленив, – поражался Фицсиммонс. – Невероятно ленив.
Сухарик доказал, что его невзрачное тельце было способно развивать скорость Сухаря. Но это открытие не помогало с ним работать. Позже Фицсиммонс будет это отрицать, но, по всей видимости, в случае с Сухариком он совсем отменил свой запрет на хлыст.
– Мы стегали его на всех скачках, – признался он однажды. – И мы не сдерживались. Когда его не стегали, он ленился.
Конь стал бегать лучше, однако все еще недостаточно, чтобы прийти в форму. Фицсиммонс решил, что единственный способ раскрыть потенциал, который ему удалось мельком увидеть, – это гонять его на скачках. Много гонять. По его логике, раз Сухарик отдыхал гораздо больше остальных лошадей, он мог выдержать и исключительно суровый график соревнований. А поскольку он был очень умным конем, он сам притормозит, когда нагрузка станет слишком большой.