Страница 189 из 226
Они вышли с бэкстретча и вместе наклонились, входя в последний поворот, все еще скача синхронно. Толпа у бортика сгущалась, проступали отдельные лица разных цветов, отдельные далекие голоса теперь сливались в единый продолжительный рев. Кони со всех сил рвались вперед. Кертсингер принялся кричать на коня, его голос ветром сносило назад. Он уперся Боевому Адмиралу в шею и скакал что было сил, нависая над правым боком коня. Боевой Адмирал прорезал воздух, выкладываясь по полной. Трибуны кипели, один репортер так кричал и прыгал, что наполовину выпал из пресс-ложи. Коллеги поймали его за края рубашки и затащили назад. В толпе под ними несколько десятков болельщиков от волнения потеряли сознание.
Напрягая силы, кони вошли в дальний поворот и ворвались в толпу. Вулф не двигался, не сводя глаз с головы Боевого Адмирала. Он видел, что Сухарик смотрит на соперника в упор. Боевой Адмирал взглянул на него в ответ широко распахнутыми глазами. Вулф заметил, как Сухарик прижал уши, и понял, что близок момент, о котором говорил Фицсиммонс. Один из коней сдастся.
Под крики сорока тысяч человек Боевой Адмирал поднажал еще немного. Он вытянул голову вперед.
Вулф взглянул на красивую голову Адмирала, серпом рассекавшую воздух. Он мог видеть, до какой степени напряжен конь, в его большом янтарном глазе, окаймленном красным и белым. «Он закатывал глаз, будто в агонии», – вспоминал Вулф позже.
Через мгновение Вулф почувствовал в нем легкую нерешительность, колебание. Он снова посмотрел на Боевого Адмирала. Его язык свисал с края рта. Сухарик сломал его.
Вулф низко опустился в седле и обратился к Сухарику на ухо, прося коня дать ему все, на что он способен. Сухарик откликнулся. Боевой Адмирал попытался бороться, держаться рядом с противником еще несколько скачков, но все тщетно. Он сполз вдоль Сухарика, будто назад его утягивала сила притяжения. Сухарик навострил уши. Вулф слегка махнул рукой и произнес фразу, которую жокеи будут повторять десятилетиями:
– Бывай, Чарли!
Нагнувшись к земле с Вулфом, прижатым к его спине, Сухарик галопом несся по дорожке, которая полуостровом сужалась впереди из-за наплыва толпы. Барьер для скачек с препятствиями на центральном поле рухнул, ряды болельщиков прорвали ряды полицейских и теперь стояли прямо у внутреннего бортика у финишной черты, склонившись в сторону Сухарика и подгоняя его.
– Сухарик три корпуса! Сухарик три корпуса! – срывал голос Клем Маккарти. Он никогда не слышал такого ликования: зрители размахивали руками и разевали рты в изумлении, когда Сухарик приближался, шевеля ушами. С центрального поля тянули тысячи рук, стремясь коснуться Сухарика за плечи, когда он проносился мимо.
Когда Вулф больше не слышал стук копыт Адмирала, он посмотрел назад и увидел черную фигуру примерно в тридцати пяти футах позади, все еще пытающуюся его нагнать. Он ошибался насчет этого коня – в нем был азарт. Вулф почувствовал укол жалости. «Я увидел в глазах Адмирала что-то, что вызывало сочувствие, – скажет он позже. – Он выглядел совсем разбитым. Не думаю, что он сможет снова соревноваться. Лошадям, мистер, можно разбить сердце так же, как людям».
Ледяной выпрямился и пересек финиш, опустив голову. Скача в комфортном темпе, Сухарик вошел в историю с отрывом в четыре корпуса.
Позади него разразился хаос. Казалось, Сухарик оставлял за собой вакуум, который затягивал болельщиков ему вслед. Тысячи мужчин, женщин, детей перемахнули через бортик, высыпали на дорожку и погнались за конем. Подоспела полиция, но болельщики просто пробегали мимо, прыгая и аплодируя. Впереди всех, как титан, стоял в стременах Вулф. Он поднес ладони ко рту и прокричал что-то Кертсингеру, но его слова потонули в ликующих криках.
Наверху, в ложе Говарда, Марсела не смогла сдержать слез. Говард, обуреваемый эмоциями, стоял и громко кричал. Они стали улыбаться и кланяться, когда сотни голосов обратились к ним.
В ложе по соседству Сэмюэл Ридл, опустив бинокль, развернулся к Говардам и слабо улыбнулся. Его широко раскрытые глаза блестели от пережитого потрясения. Он поспешил выйти из ложи. «Хороший матч», – сказал он. Толпа торжественно расступилась перед ним. Когда он проходил мимо, пара человек положили руку ему на плечо.
В изнеможении Марсела опустилась в кресло. Говард хотел взять ее с собой на площадку для награждения, но она предпочла остаться здесь. По ее лицу текли слезы, она сидела, промокая глаза платком, и смеялась над собой. Говард выбежал из ложи и поспешил вниз так быстро, как только мог, лопоча и пожимая руки с каждым, кого видел. Оказавшись на дорожке, он тут же затерялся среди кружащих толп празднующих. К нему присоединились Смит и Вандербильт, и трое мужчин силились остаться на ногах, когда их толкали и тянули репортеры и поклонники. Говард, не в силах сдержать ликование, прыгал вместе с болельщиками. Всюду бегали полицейские.
На табло высветился финальный результат времени. По толпе пронесся второй рев – Сухарик проскакал 1
3
/
16
мили за 1:56,6. За всю богатую и долгую историю «Пимлико», насчитывающую тысячи скачек и начавшуюся почти сразу после Гражданской войны, ни один конь не проходил эту дистанцию так быстро.
Вулф развернул Сухарика и поскакал назад к толпе. Он был совершенно без сил, «едва переводил дух, – сказал Маккарти, – и такой же белый, как рукава его куртки». Жокей подвел Сухарика к трибуне, где их окружила толпа, скандируя «Джорджи! Джорджи!» Маккарти протиснулся к коню и взгромоздил микрофон Сухарику на холку. Вулф наклонился:
– Хотел бы я, чтобы мой старый приятель Рыжий сидел верхом вместо меня, – сказал он, как всегда, нараспев. – Увидимся, Рыжий!
Сотни рук трогали Вулфа за ноги и гладили попону Сухарика. Конь спокойно стоял в центре всего хаоса, подняв хвост и тяжело дыша, пока волны поклонников теснили его по бокам. Смит шел вперед, расталкивая людей локтями, кто-то попросил у него комментарий. «Я все сказал на дорожке», – ответил тренер. Полицейские пробивали для них путь, затем выстроились квадратом и оттеснили людей в стороны, оставив Смита рядом с конем. В толпу въехал мощный Тыковка с конюхом в седле. Полиция освободила узкий проход до площадки для награждения, и Смит, взяв Сухарика за поводья, провел своего великого и такого маленького жеребца мимо строя охраны. Смит глядел прямо вперед, подняв подбородок, на лице его читались гордость и торжественность. Он подвел Сухарика к Говарду, который, сияя, похлопал коня по носу.