Страница 18 из 226
– четверть мили, он поставил Сухарика в пару с Фаустом – самым быстрым годовалым жеребенком в конюшне, будущим победителем самых престижных скачек. А наезднику, работавшему с Сухариком во время тренировок, он сказал найти какую-нибудь палку, чтобы использовать в качестве хлыста. Это было серьезное отступление от правил, ведь Фицсиммонс запрещал берейторам стегать лошадей. Он считал, что лошади сами по себе любят соревноваться, и их не надо принуждать выкладываться по полной. Однажды, когда Фицсиммонс еще участвовал в скачках, он услышал, как другой жокей выругался, обронив хлыст во время забега, в котором, казалось, должен был победить. Фицсиммонс протянул жокею свой хлыст, а сам обогнал его и финишировал первым, подгоняя лошадь лишь руками и голосом. Однако Сухарик никак не хотел скакать хоть сколько-нибудь быстро, и тренер решил нарушить собственный запрет. Чтобы не причинить Сухарику боли, Фицсиммонс сказал наезднику выбрать плоскую палку, какой можно было лишь шлепнуть его по боку.
– Держи коня рядом с Фаустом, как можно ближе, – позже вспоминал Фицсиммонс свои наставления, – посмотрим, сколько раз тебе придется его подстегнуть за четверть мили.
Он думал, что в лучшем случае Сухарику удастся бежать наравне с Фаустом какое-то время.
Но Сухарик не оставил Фаусту даже шанса. Подгоняемый палкой, он оставил его далеко позади, пробежав четверть мили за фантастические 22,4 секунды. Возможно, ни один годовик еще не пробегал эту дистанцию так быстро. Сегодня, когда показатели улучшились на несколько секунд в сравнении с тридцатыми годами, такое время на тренировке считается превосходным даже для опытного скакуна. Птица могла петь.
– Я понял, почему он не бегал. Проблема была не в том, что он не мог, он просто не хотел, – говорил Фицсиммонс.
Тренер понял, что столкнулся с проблемой поведения по меньшей мере такой же невыносимой, как кровожадность Сухаря, – патологическим бездельем.
– Он был ленив, – поражался Фицсиммонс. – Невероятно ленив.
Сухарик доказал, что его невзрачное тельце было способно развивать скорость Сухаря. Но это открытие не помогало с ним работать. Позже Фицсиммонс будет это отрицать, но, по всей видимости, в случае с Сухариком он совсем отменил свой запрет на хлыст.
– Мы стегали его на всех скачках, – признался он однажды. – И мы не сдерживались. Когда его не стегали, он ленился.
Конь стал бегать лучше, однако все еще недостаточно, чтобы прийти в форму. Фицсиммонс решил, что единственный способ раскрыть потенциал, который ему удалось мельком увидеть, – это гонять его на скачках. Много гонять. По его логике, раз Сухарик отдыхал гораздо больше остальных лошадей, он мог выдержать и исключительно суровый график соревнований. А поскольку он был очень умным конем, он сам притормозит, когда нагрузка станет слишком большой.
Оставленный на попечение Джеймса Фицсиммонса – младшего, пока Солнечный Джим занимался более успешными годовиками, Сухарик начал выступать в невероятно тяжелых условиях. Чистокровных верховых лошадей определяют в группы по возрасту на основании года рождения, а не конкретного месяца. 1 января все лошади переходят в новую группу, даже если до их дня рождения остаются месяцы. Сухарик родился очень поздно, в конце мая 1933 года, однако в январе 1935-го, почти на полгода раньше, он был признан двухлетним жеребцом, имеющим право участвовать в скачках. 19 января он дебютировал на ипподроме в городе Хайалиа, штат Флорида, и пришел четвертым. Этого было недостаточно для конезавода «Уитли», владевшего множеством перспективнейших скакунов. Спустя три дня Сухарика отправили на скачки с правом выкупа для самых безнадежных лошадей, установив цену всего в две с половиной тысячи долларов. Но даже за такие деньги никто не захотел его купить, и он снова проиграл. Тогда Джеймс-младший отправился с ним в путь по всему Восточному побережью, участвуя во второсортных скачках на тринадцати ипподромах, иногда с разницей в два дня. Шестнадцать раз Сухарик бежал, и шестнадцать раз он проиграл. Его выставляли на самых дешевых выкупных скачках от Флориды до Род-Айленда, но покупателя не нашлось.
Порой скорость его отца возвращалась. На восемнадцатых скачках Сухарик по совершенно непонятной причине наконец победил, показав замечательное время. Снова выставленный на продажу четыре дня спустя, он побил рекорд скорости – уникальный случай для скачек с правом выкупа. Однако он быстро потерял форму, снова оказавшись в числе аутсайдеров. Еще несколько месяцев он едва передвигал ноги, затем оправился, одержав три скромные победы осенью 1935 года, но потом снова погрузился в пучину неудач.
К концу сезона Сухарик проехал больше шести тысяч миль и соревновался тридцать пять раз – невероятное число, почти в три раза больше обычного. Грогу повезло еще меньше – он участвовал в забегах тридцать семь раз, пока его не продали за жалких полторы тысячи долларов. Казалось, рано или поздно Сухарика ожидает та же судьба.
По крайней мере, вопрос, как привести его в форму, был решен. Постоянно участвуя в забегах, он уж точно не нуждался в тренировках. Однако проблемы Сухарика были скорее психологические. Когда его сезон в качестве двухлетнего скакуна подходил к концу, проявились признаки выгорания. Он стал нервным, перестал спать, ночи напролет кружил по деннику. На ипподроме Сухарик отчаянно бился в стартовом боксе, а на дорожке терял весь запал, иногда уныло плетясь от старта до финиша. Молодой жокей Джордж Вулф, бывший наездником Сухарика в одном из таких печальных соревнований, подытожил психологическое состояние коня в четырех словах: «Злой, упрямый и измученный».