Страница 159 из 226
Никто не стал его слушать. Говард должен был найти нового жокея, и найти быстро. Он уже принял приглашение соревноваться в Тихуане во время отстранения Вулфа. Когда в Мексике в 1934 году запретили азартные игры, веселая Тихуана, какой ее знали Вулф и Поллард, поблекла. Недавнее снятие запрета на скачки мало чем могло вернуть дни былой славы. Ипподром «Агуа-Кальенте», построенный в 1929 году за три миллиона долларов, в 1936 году был продан всего за сто сорок тысяч и казался лишь тенью себя прежнего. Затем представитель «Агуа-Кальенте» Джин Нормайл выступил с идеей возобновить одноименный турнир и пригласить на него Сухарика. Ни в одном виде спорта не было более верного способа обеспечить продажи. Говард едва ли мог отказаться. После стотысячника секретарь «Санта-Аниты» назначил Сухарику сто тридцать пять фунтов на турнире «Сан-Хуан-Капистрано», следующем в его графике. Говард не собирался участвовать с таким весом, а предложение Нормайла и вовсе облегчило ему выбор. В Мексике не действовало правило, что минимальный допустимый вес равнялся ста фунтам, поэтому управляющие, если хотели, могли назначить Сухарику сто тридцать фунтов, а всем остальным – менее ста. Говард согласился. Он все еще был зол из-за дисквалификации Вулфа, однако не желал наживать еще больше проблем с калифорнийскими официальными лицами, наняв Вулфа для мексиканского турнира. Все же Калифорния была домашним штатом Сухарика. С согласия Смита Говард нанял «Спеца» Ричардсона.
Нормайл поймал удачу за хвост, заполучив Сухарика для гандикапа «Агуа-Кальенте», однако теперь перед ним встала иная проблема. Никто не хотел соревноваться с конем Говарда. Нормайл ввел более привлекательные условия для мест со второго по пятое, а также предложил невиданное послабление в весе – соперники получали на двадцать два – тридцать два фунта меньше, чем Сухарик. Усилия принесли плоды: еще семь скакунов были готовы побороться за второе место.
Команда Сухарика прибыла с шиком. Говард ехал на первом из восьми лимузинов «бьюиков», в которые набились тридцать его ближайших друзей. Затем подвезли Сухарика, и поклонники скопились по бокам фургона, как снежные сугробы. Когда дверь фургона открылась и появился конь, защелкали затворы фотоаппаратов, и толпа ринулась вперед. Сухарик прошествовал по пандусу в толпу, встал в привлекательную позу и задержал ее. Он позировал так часто, что, казалось, понимал, что от него требовалось, когда репортеры роились вокруг него, из-за чего те прозвали его «кинозвездой». Как всегда, он послушно поднял голову, навострил уши, помахал хвостом и встал ровно, когда на него устремились камеры. Услышав щелчки камер, он расслабился. Фотограф ипподрома попросил сделать снимок в профиль, и Сухарика развернули. Но всякий раз, когда мужчина готовился снимать, конь поворачивал голову и смотрел в камеру. Фотограф попробовал спрятаться в кустах, пока его помощник отвлекал жеребца, но тот снова разворачивал голову, чтобы взглянуть на него. Восемь минут спустя Смит достал морковку и сунул в руки помощника:
– Вот, он их любит. Держите вне досягаемости, и пусть ваш фотограф снимает.
Это сработало.
Поллард наконец достаточно поправился, чтобы путешествовать, и вернулся в город, где когда-то царствовал. Его встретили запустение и упадок. Величественный ипподром теперь превратился в дребезжащую развалину, большинство баров и магазинов, некогда возникших вокруг него, заколотили свои двери. Полные жизни проспекты, по которым Вулф рассекал на своих «студебекерах» и «кордах», теперь притихли, обдуваемые ветрами. Исчезли даже девочки из «Молино Рохо». Пристанище славных выдувательниц дыма обрело новую жизнь и стало, кто бы мог подумать, школой. Позже из него сделают церковь. Редким бизнесом, которому удавалось оставаться на плаву, была печальная торговля разводами, которые легко и быстро оформляли в неуютных конторах, бывших когда-то шумными клубами.
Однако весной 1938-го Сухарик на один день воскресил прежнюю Тихуану и «Агуа-Кальенте». Еще задолго до «Дня Сухарика» в город потянулись американцы – гостиницы наполнились поклонниками коня со всех штатов. В мэрии поняли, что принимают у себя самого обожаемого гостя, когда-либо посещавшего город, и поспешили подготовиться: пустили дополнительные поезда, чтобы перевозить на юг толпы людей, на калифорнийском направлении расширяли все дороги, на ипподроме организовали дополнительные кассы тотализатора, соорудили около дюжины пунктов приема ставок на центральном поле, открыли все залы ресторана и наняли целую армию дополнительного персонала. Парковка ипподрома была рассчитана на пятнадцать тысяч автомобилей, однако власти понимали, что этого недостаточно, и начали расчищать площадку для новых машино-мест.
Все эти усилия едва ли помогли: в день турнира 27 марта, как только занялась заря, на границе заблестели первые лучи фар, а к полудню на «Дороге в ад» образовалась пробка из автомобилей поклонников Сухарика. Пограничные полицейские не справлялись с таким наплывом и пытались устранить затор, организовав движение в четыре потока. За несколько часов очередь из машин протянулась от въезда на ипподром до самой границы. На самом ипподроме все парковочные места заняли еще утром, и зрители начали бросать автомобили на обочине и дальше шли пешком. Когда заполнились и обочины, принялись парковаться в городском гольф-клубе и на газонах частных домов. Задолго до первого забега ипподром оказался заполнен до отказа, собрав самую большую аудиторию за свою историю. В одном только паддоке собралось больше народа, чем на всем ипподроме в предыдущий день.
Посетители смели всю еду в ресторане, сделали рекордное число ставок и понизили коэффициент Сухарика до самой низкой отметки за всю историю «Агуа-Кальенте». На трибуне быстро скопилась такая толпа, что задыхающиеся в тесноте болельщики перевалили через ограждение и высыпали на скаковую дорожку. Загнать людей назад на трибуну было невозможно, и устроители провели их на центральное поле, а чтобы они не пробрались на дорожку под копыта лошадей, вдоль бортика расставили полицейских. По периметру ипподрома сновали фотографы с камерами наготове.