Страница 140 из 226
Первым делом он постарался показать Сухарика как можно большей аудитории, разработав изнурительную программу забегов по всей стране, равной которой по размаху, пожалуй, еще не было. Он соглашался на любые скачки и на любых соперников для коня и даже заказывал в прессе рекламу на всю страницу, когда тот побеждал. Понимая, что пресса, будучи голосом народа, играет самую важную роль в его кампании, Говард не оставлял репортеров одних: он практически жил с ними, забегал по лестнице в пресс-ложу до и после скачек, чтобы ответить на вопросы и сделать фото, спешил к журналистам, когда поезд с Сухариком останавливался на станции. Он следил, чтобы каждый репортер знал их маршрут, позировал с женой каждому фотографу и радостно отвечал на звонки журналистов в любое время дня и ночи. Говард прилагал массу усилий, чтобы повлиять на писавших о Сухарике. Он читал каждое слово о своем коне и сочинял авторам длинные письма, держал под рукой все их телефоны и лично звонил, чтобы изменить их мнение и дать каждому почувствовать себя избранным доверенным лицом, поймавшим сенсацию. Он использовал журналистов, чтобы надавить на устроителей скачек и коневладельцев, когда одного его обаяния оказывалось недостаточно. Он жертвовал сувениры, связанные с Сухариком, в качестве приза в газетных лотереях и посылал бесчисленным репортерам громадные рождественские открытки с изображением Сухарика. Говард даже одаривал журналистов дорогостоящими вещами, включая подковы коня, отлитые в серебре. Становилось не вполне ясно, кто кого преследовал.
И хотя Говард стремился управлять прессой, он был ее рабом. Он осознавал, что его влияние не безгранично и если он сделает шаг вразрез с ожиданиями журналистов, то образ, который он так пестовал, будет разрушен. В последующие годы наступят решающие моменты, когда его погоня за имиджем войдет в противоречие с интересами коня. Для Говарда это будут моменты самого тяжелого выбора в его публичной жизни.
Говард основательно приступил к продвижению Сухарика на следующее утро после стотысячника. Он облегчил работу репортеров, вслух задавая вопросы самому себе и тут же отвечая на них:
– Расстроены ли мы, что в стотысячнике нас обошел Роузмонт? Нет!
Чтобы подчеркнуть свои слова, он послал репортерам целую бочку шампанского со льдом с карточкой: «За здоровье пресс-ложи. Мы старались как могли. Сухарик». Говард обещал отправить шампанское, только если конь выиграет. «Но отрыв такой маленький, – пояснил он, – я решил не отменять угощение». Журналисты провели великолепный вечер, потягивая игристое и весело поднимая бокалы за Сухарика.
Они пили за здоровье Говарда и Сухарика, но никто не произнес тост за Полларда. Вплоть до «Санта-Аниты» Рыжий купался во внимании, хвастался своим непобедимым конем и развлекал журналистов остротами. Позже он процитирует Генри Остина Добсона
[97]
[Генри Остин Добсон (1840–1921) – английский писатель и поэт.]
: «Пусть славу мертвые едят / эти обеды мне претят». Но на самом деле Поллард был рад новоявленной славе, а репортеры платили ему взаимностью. Обычно жокеи утомляли журналистов скучными клише и неприкрытыми политическими высказываниями, а интервью с Поллардом получались удивительно свежими, яркими, смелыми, с долей самоиронии. «Думаю, он выиграет, если я с него не свалюсь, – сказал он однажды перед крупным забегом, – но заметьте, я со многих коней падал».
Однако никто не был готов закрыть глаза на выступление Полларда – это был главный новостной сюжет со стотысячника. Когда он вернулся в жокейскую после проигрыша Роузмонту, то столкнулся с обратной стороной славы. Пока в паре футов от него Ричардс радостно принимал приглашение на званый ужин конного клуба «Санта-Анита», традиционное празднество в честь победителей этого гандикапа, Полларда закидали резкими вопросами. Почему он не использовал хлыст в конце забега? Думал, что уже победил? Поллард попытался оправдать свое поведение, тщетно объясняя, что пользовался хлыстом и что застрял на мокром грунте дорожки, но, казалось, никто не хотел слушать.
На следующее утро с него продолжили снимать шкуру: на ипподроме шептались, что Поллард вышел на забег пьяным. В газетах раздули его кажущуюся потерю концентрации: Грантленд Райс, уважаемый во всей стране спортивный обозреватель, обвинил жокея в непростительной самоуверенности. Но больнее всего ударила критика Оскара Отиса. Хотя Отис, знавший Полларда как Джека, и похвалил его езду в начале гонки и мужество перед лицом поражения, однако, вне всякого сомнения, возлагал на него вину: «Если бы жокей Гарри Ричардс не обогнал Джека Полларда на финише, Сухарик, скакавший по средней дорожке с отрывом в корпус, непременно бы победил, – писал он в «Лос-Анджелес таймс. – Если жокеев поменять местами, то Сухарик выиграл бы на полкорпуса. Джек Поллард не применял хлыст у финиша ровно до того момента, пока не стало слишком поздно. Виноватым в проигрыше следует признать мистера Полларда».
Эти слова вывели из себя Смита, который считал, что настоящей причиной поражения был резкий поворот коня к бортику, о чем пресса умолчала. Смит отвел Полларда в сторону и заверил, что критики ошибались. Мало что могло подвигнуть тренера произнести речь – несправедливым нападкам на Полларда это удалось. Он сразил репортеров несколькими законченными фразами: «Полларду принадлежит как минимум половина заслуги в прекрасном выступлении Сухарика на “Санта-Анита гандикап”. Только этот парень знает его особенности, повадки, знает, как добиться от него лучшего результата. Критика Полларда несправедлива – он скакал идеально».
Но это не помогло.
Над конюшней номер тридцать восемь повисла туча. Конюх Олли не скрывал своего горя. Обычная веселость Говарда теперь была вымученной. Смит стал еще менее дружелюбным, чем обычно. Размышляя о проигрыше Роузмонту, он достал шоры Сухарика и перочинный нож и вырезал дырочки сзади каждой пластины, давшие коню два окна заднего вида. Теперь никто больше не сможет подкрасться к нему сзади.
Лишь Сухарик ликовал – он завершил гонку полным задора. Пару дней спустя Поллард вывел его на прогулку, и конь так вырывался, что жокей вернулся назад с мозолями на ладонях. Сухарику не терпелось соревноваться, и идеальным вариантом были скачки со ставками «Сан-Хуан-Капистрано стейкс» с призовым фондом в десять тысяч долларов, финальное событие зимнего сезона на Санта-Аните.