Страница 14 из 226
Конюшня Ирвина прекратила существование, Смит самостоятельно нашел работу на ипподроме Лонгэйкрс в штате Вашингтон. Непродолжительное время он тренировал нескольких лошадей покойного Ирвина, а затем получил должность управляющего у бывшего наездника родео, а ныне тренера Гарри Уолтерса. Но и там ему не удалось задержаться: хозяин, для которого Уолтерс готовил лошадей, вскоре оставил скачки. Понимая, что Смит по его вине снова потеряет работу, хозяин подарил ему коня – старичка Орайли, за которого на скачках с выкупом давали полторы тысячи долларов. Подарок был сомнительный – Орайли хромал.
Как и с Рыцарем, Смит принялся за работу. После лечения Орайли вернулся на ипподром здоровым и бодрым и начал выигрывать. Вскоре Смит стал участвовать в более статусных скачках, а конь продолжал одерживать победы.
Во второй половине 1934 года Том Смит со своим единственным конем приехал на «Агуа-Кальенте». Орайли показал неплохой результат, но Смит едва сводил концы с концами. Он жил в деннике, деля его с другим малоимущим тренером. Клиентов было не сыскать, от полной нищеты Смита отделяли всего несколько долларов в кармане, и он был почти что безработным в самый разгар Великой депрессии.
Его спасла счастливая случайность. Ноубл Триуитт, молодой человек, живший со Смитом в одном деннике, тренировал лошадей для Джорджа Джаннини, близкого друга Чарльза Говарда. Приезжая проведать своих лошадей, Джаннини обратил внимание, как благотворно влияла забота Смита на состояние Орайли. Он понял, что на конюшне мексиканского ипподрома пропадает первоклассный специалист, и позвонил Говарду:
– Ты можешь заполучить лучшего тренера в стране!
Том Смит и Чарльз Говард встретились лично. Мужчины происходили из разных эпох: Смит был последним истинным обитателем Дикого Запада, а Говард исчерчивал этот Запад быстрыми колесами своих автомобилей. Говард работал на имидж, Смит оставался неприступным одиночкой с равнин. Однако Говард имел дар видеть потенциал в самых неожиданных случаях и как кавалерист разбирался в наездниках. Одного взгляда на Смита было достаточно, чтобы в голове у него зажглась лампочка: он отвез Смита на свою конюшню и представил лошадям их нового тренера.
Глава третья. Злой, упрямый и измученный
Смит и Сухарик
(агентство Ассошиэйтед Пресс / бывш. «Уайд Уорлд Фотос»)
К Тому Смиту пришло процветание в образе солидной зарплаты от Говарда, и он немного вложился в свой внешний вид. Ушли в прошлое комбинезоны, рабочие рубахи в клетку, забрызганные грязью сапоги, кепка, кожаные защитные штанины-чапы. Теперь Смит приходил на конюшню в аккуратных серых костюмах, темных жилетках, брюках цвета хаки, ботинках-брогах, а в дни скачек повязывал строгий красный галстук. Он даже купил пальто из верблюжьей шерсти. А завершала ансамбль, конечно же, совершенно непримечательная шляпа из серого фетра. Голова и шляпа были неразлучны, а учитывая, что Смит не отличался особо запоминающейся внешностью, люди узнавали его скорее по шляпе, нежели по каким-то чертам лица. Через пару лет во время поездки на конный завод в Нью-Йорке Смит решил, что заносил шляпу до дыр, и отправился искать ей замену. Четыре часа спустя он вернулся назад, пронесясь мимо Говарда. На его голове была в точности такая же шляпа. Определенно не в духе, Смит проворчал, что потратил все утро в поисках шляпы за два с половиной доллара:
– Не смог найти. Пришлось эту купить.
Говард спросил, во сколько же обошлась ему новая шляпа.
– Три доллара.
Новое облачение пришлось ему к лицу – родился тот самый Том Смит. Он взялся за слабых годовиков Говарда, самостоятельно тренировал их в течение года, а затем «открыл свой кабинет» в конюшне номер тридцать восемь в Санта-Аните. С самого начала он обращал на себя любопытные взгляды: другие замечали, как он прячет среди соломы завернутый в полотенце будильник в деннике молодой кобылы, чтобы она привыкла к тиканью. Потом, пока все на ипподроме гадали, что он задумал, Смит оседлал ее, вытащил будильник и пошел с ней на скаковую дорожку. Заведя кобылку в стартовый бокс, он завел звонок будильника и дал ей выскочить вон. Затем он вернул ее назад и повторял все снова и снова, пока она не привыкла бросаться на дорожку по звуку будильника.
Вскоре вокруг Смита начали собираться люди: никто никогда не видел, чтобы тренер так работал. Приезжали понаблюдать и Говарды: они угощали своих лошадей сахаром и наверняка думали, во что же ввязались. Однако, когда начались скачки, лошади Смита начали выигрывать. И не просто выигрывать – Смит стал буквально хозяином ипподрома. Почти все лошади считались бесперспективными, ведь никто не верил в метод Смита, тем больший выигрыш получал Говард: кобылка, тренировавшаяся с будильником, на которую принимали ставки с коэффициентом 70-1, рванула со старта и пронеслась как пуля, выиграв крупнейшие в сезоне скачки среди юниоров и принеся 143 доллара 60 центов за каждые внесенные за нее два доллара – рекорд сезона. Смит побеждал так часто, что газеты писали о нем почти каждый день. Вскоре любители скачек начали называть площадку для награждения победителей «полуакром Говарда», а конюшня номер тридцать восемь лидировала в общем зачете с большим отрывом.
Говард и Смит достигли взаимопонимания: Говард звал своего тренера Том, Смит неизменно обращался к работодателю «мистер Говард». Говарды приезжали на конюшню почти каждое утро, и Чарльз проводил там иногда по четырнадцать часов без перерыва. Он привез здоровенного коня по кличке Красавчик, чтобы ездить на нем по ипподрому вместе с тренером. Однако Говард знал свое место и не вмешивался в дела Смита. Для бизнесмена и крупного руководителя, должно быть, было сложно удержаться в стороне, но он был достаточно умен, чтобы признать превосходство знаний Смита, какими бы странными ни казались его тренерские методы. «Мистер Говард платит мне за результат, – сказал Смит однажды, – он не задает вопросов». В ответ Смит смирялся с любовью Говарда к публичности, его желанием быть в центре внимания и терпел толпы друзей и репортеров, которых он приводил на конюшню. Почти терпел. Если приятели Говарда подходили к лошадям слишком близко, Смит прикрикивал, чтобы они подались назад. Сотрудничество не всегда было гладким, но оно работало.