Меч света

В тумбочке пусто. Единственное, что привлекло внимание, – портрет. Молодая девушка необыкновенной красоты, с теплым взглядом. Я снял портрет со стены (сердце подсказывало, что это важно), и мы вернулись в дом. Жена пекаря стояла на коленях у кровати, уткнувшись лицом в подушку. Тихо плакала. Пекарь… уже не дышал. За те пятнадцать минут, что нас не было, он умер.

Я подошел, присел рядом и заговорил тихо, словно боясь нарушить скорбное безмолвие.

– Примите наши соболезнования… Но нам нужна ваша помощь.

– Уходите… – прохрипела она сквозь слезы, не поднимая головы. – Уходите, я не хочу никого видеть.

– Обещаю, мы уйдем. Сразу. Только… помогите.

Гёте резко отодвинул меня в сторону, подошел к женщине и без труда оторвал ее от тела мужа. С силой развернув к нам, он заглянул ей в глаза.

– Он умер. Его не вернуть. Но кого‐то еще можно спасти! – крикнул он ей в лицо, и эти слова, словно ледяной душ, ее отрезвили. Плач затих, глаза наполнились растерянностью, но она наконец‐то вернулась в реальность.

Я вынул портрет и показал ей:

– Посмотрите, вы знаете эту девушку?

Женщина моргнула, переводя взгляд на изображение.

– Да, конечно… Это дочь ювелира Златуса. Его лавка через три дома отсюда. Наш постоянный клиент…

Мы поблагодарили за помощь и покинули дом, оставив ее наедине с утратой.

По пути я отметил: улицы почти безлюдны, страх поселился в каждом доме.

Лавку Златуса было не перепутать: даже закрытая, она выделялась богатыми украшениями фасада и резными ставнями.

Проникнув внутрь и не найдя никого на первом этаже, мы поднялись наверх. В одной из комнат нашли хозяина – он был мертв. Глаза полуприкрыты, лицо серое, застывшее. Рядом на стуле сидела девушка с портрета. Она медленно гладила себя по роскошным волосам и что‐то тихо бормотала, обращаясь к телу отца.

Я постучал по дверному косяку, привлекая внимание. Девушка вздрогнула, резко обернулась:

– Кто вы?! Что вам нужно? Я позову стражу!

– Успокойтесь, – сказал я мягко. – Мы не причиним вреда. Нам нужно задать пару вопросов. Это займет минуту.

Она молча кивнула, но взгляд оставался настороженным.

– Вы знали парня, который работал у пекаря через три дома? Молодой, доставлял вам хлеб?

– Знала… – Она передернулась. – Он почти каждый день таскал булки.

– И что вас с ним связывало?

– Меня? – Голос стал холодным, с нотками презрения. – Ничего. Что меня может связывать с этим нищим? Я даже их булки не ем: у меня диета. Это папенька… Он их ел с удовольствием.

– Э́то мы нашли в его комнате.

Я развернул портрет, показывая ее изображение. Девушка бросила на него взгляд, чуть прищурилась и пожала плечами:

– Довольно недурно. Ну и что? Я весьма популярна в городе.

– Ясно… Что ж, не будем вас больше тревожить, – сказал я и повернулся к выходу.

Мы с Гёте уже почти пересекли порог, когда за спиной раздалось:

– Это все она… Ведьма.

Я остановился, обернулся:

– Простите, что вы сказали?

– Отца убила ведьма… – Ее голос дрожал, но не от страха, а от злости.

– Вы думаете, это она? Но сейчас многие умирают от болезни.

– Я недавно застала их в кабинете у отца. Они о чем‐то спорили. Я не слышала слов, но когда она уходила, он крикнул ей вслед: «Этому не бывать, пока я жив».

– Где можно найти эту ведьму? – спросил я, чувствуя, как в груди нарастает напряжение.

– Самый крайний дом у северных ворот.

– Спасибо. Вы нам очень помогли.

Когда мы отошли на приличное расстояние, Гёте проворчал, оглядываясь через плечо:

– Может, я чего‐то не понимаю, но она совсем не похожа на ту, кто только что потерял отца.

– Золотая молодежь, она в любом мире одинаковая. Здесь и так видно, что они очень богаты. Теперь все достанется ей, и никто уже не скажет, что можно, а что нельзя. Судя по размерам города и обилию лавок, мастерских и трактиров, еще совсем недавно это был оживленный торговый центр. Сюда стекались со всей округи: продавать, покупать, обмениваться новостями. Эпидемия все изменила.

Теперь улицы казались глухими и пустыми. Яркие вывески потускнели, многие окна были плотно занавешены, словно дома́ решили отсечь себя от внешнего мира. И только редкие траурные процессии нарушали зловещее безмолвие. Все выглядело… странно.

Мы с Гёте обменялись взглядами, и я понял: мы оба что‐то чувствовали. Подспудно, в глубине, будто разум старался достроить картину, но не хватало деталей.

Дом ведьмы удивил меня сразу. В голове была картинка: старая, покосившаяся избушка, с развешанными куриными лапками и вениками вдоль окон, запах трав и пыли. Но этот дом был вполне добротным, пусть и чуть уступал в роскоши лавке ювелира. Зато сама ведьма – вылитая Баба-яга из сказок моего детства. Даже бородавка на подбородке имелась. Да, не на носу, но смотрелась весьма колоритно.

– Здравствуйте, бабушка, – вежливо поприветствовал я ее с порога.

– Чего вам, пришлые? – оглядела она нас. Голос скрипучий, но незлой. – Не принимаю я сегодня.

– Мы и не на прием, – улыбнулся я.

– Тогда зачем пожаловали?

– Пару вопросов задать.

Она тяжело вздохнула, покосилась в сторону соседнего дома, где тут же колыхнулась занавеска, словно подтверждая ее опасения.

– Ладно, заходите. Чтобы лишний раз повода не давать.

Изнутри дом оказался еще богаче, чем выглядел снаружи. Дорогая мебель из темного дерева, изысканные ковры, множество картин на стенах – все кричало о достатке. На полках и тумбах стояли всевозможные предметы интерьера, каждый из которых, даже на первый взгляд, был отнюдь не дешевым.

– Так чего вы хотите? – спросила ведьма, усевшись в резное кресло. – И кто вы такие вообще? Раньше я вас тут не видела.

– Вы правы, мы только сегодня прибыли, – кивнул я. – Хотим понять, что здесь происходит. Горожане умирают, и у нас есть подозрения, что это непростая хворь.

– А чего тут разбираться? – буркнула она. – Хворь и есть.

– Судя по внешним признакам, да. Но несколько нюансов не сходятся. Например, вы недавно о чем‐то спорили с ювелиром Златусом. Расскажете?

Старуха заметно занервничала, по взгляду было видно: говорить ей совсем не хотелось.

– У нас есть допуски от барона, – вставил Гёте, чуть насупившись. – Не захочешь с нами говорить, позовем стражу. А уж она точно не будет церемониться.

– Ладно, – сдалась она, махнув рукой. – Расскажу.

Она откинулась в кресле и заговорила с досадой: