Поднебесная

Он сделал паузу, во время которой Сюй аккуратно, без единой запинки, переводил каждое слово.

— Но заинтересовало меня другое.

Государь протянул руку к небольшому лакированному ящичку, стоявшему на краю его рабочего стола, и достал оттуда предмет, при виде которого у меня перехватило дыхание.

Пасхальное яйцо — подлинное, старинное, начала прошлого века, судя по стилистике исполнения. Я узнал руку мгновенно. Тонкая эмалевая гильошировка, характерный подбор камней, авангардная для своего времени композиция — почерк Агафона Фаберже, моего младшего сына, чья страсть к цветным самоцветам и нетрадиционным решениям когда-то ставила в тупик даже меня.

Государь бережно раскрыл яйцо, и внутри, на скрытом механизме, развернул крошечные золотые крылья миниатюрный петушок — размером не больше ногтя, но исполненный с такой тонкостью, что каждое пёрышко ловило лившийся из окна свет. Птица медленно повернула головку, будто оглядываясь по сторонам, а затем, повинуясь дальнейшему ходу пружины, начала складывать крылья обратно.

— Механизм всё ещё работает, — заметил государь с явным удовольствием, наблюдая, как крошечная птица медленно складывает крылья. — Спустя больше, чем век…

Он закрыл яйцо и аккуратно вернул его в ящичек.

— Ваш Дом никогда не создавал просто драгоценности, — сказал он тихо. — Он создавал тайны.

Повисла короткая пауза. Сюй воспользовался ею и сделал глоток чая, чтобы промочить горло.

— Поэтому, — продолжил государь, — я не хочу заказывать у вас просто украшения. Я хочу доверить вам создать историю.

По его знаку Мэн Чжисян поднялся и коротко хлопнул в ладоши. Дверь в боковой стене приоткрылась, и двое слуг внесли в комнату пять продолговатых лакированных футляров, разместив их на низком столике перед государем с почти что хирургической аккуратностью.

— Китай живёт благодаря пяти вечным началам, — произнёс государь, обводя взглядом футляры перед собой. — Они не существуют отдельно друг от друга. Каждое рождает следующее. Каждое ограничивает другое. Пока сохраняется равновесие между ними — существует Поднебесная.

Он сам открыл первый футляр.

Внутри на тёмном бархате лежал крупный необработанный алмаз глубокого тёмно-жёлтого оттенка и удивительной чистоты — я невольно прикинул его вес на глаз и присвистнул бы, не будь мы сейчас в кабинете самого императора.

— Стихия воздуха, — произнёс Сюй вслед за государем, когда тот коснулся камня кончиками пальцев. — Его золотистое сияние напоминает солнечный свет, пронизывающий небо.

Второй футляр открылся, явив сапфир невероятной чистоты и глубокого синего оттенка, словно в камне застыла сама морская пучина.

— Вода.

В третьем лежал изумруд насыщенного травянистого зелёного цвета — по одному только виду камня я мог сказать, что подобная чистота встречается едва ли раз в поколение.

— Земля.

В чертвёртом футляре оказался рубин цвета легендарной «голубиной крови», о которой ювелиры обычно говорят с придыханием, а видят её живьём считаные разы за карьеру.

— Огонь.

Последний футляр оказался длиннее остальных, и вместо камня в нём лежал скромный, ничем не примечательный на первый взгляд фрагмент старой древесины — с сохранившимися следами коры, неровный и тёмный.

— Дерево хуанхуали, — пояснил государь через Сюя, бережно поднимая фрагмент двумя руками. — Многие за пределами Китая говорят лишь о четырёх стихиях. Но дерево — это жизнь, рост и обновление. Без него остальные силы становятся бесплодными.

Сюй, стоявший чуть позади нас, тихо наклонился и добавил вполголоса, специально для нас с отцом:

— Это хуанхуали, знаменитый хайнаньский жёлтый сандал. Одна из самых ценных пород древесины в традиционной культуре, наравне с цзытаном, из которого сделан рабочий стол государя. Из хуанхуали изготавливали мебель для императорских дворцов эпох Мин и ранней Цин, ритуальные предметы, вещи для членов императорской семьи. Это дерево ценят не только за редкость, но и за тёплый золотисто-медовый цвет, тонкий аромат, удивительную стабильность и выразительный природный рисунок волокон. При этом необработанный фрагмент выглядит настолько скромно, что непосвящённый человек примет его за обычную деревяшку. Лишь истинный мастер сразу распознает в нём один из редчайших материалов на земле…

Государь терпеливо дождался окончания речи Сюя.

— Это дерево росло почти семь столетий, — сказал он, и наш сопровождающий продолжил переводить. — Его срубили не ради моего заказа, нет. Оно погибло во время великой бури в императорском заповеднике на острове Хайнань. С тех пор фрагмент хранился в сокровищнице Дома как дар Неба.

Он сделал паузу, аккуратно возвращая фрагмент дерева на бархат футляра.

— Для нас дерево — не просто источник тепла. Это начало роста, памяти и продолжения жизни.

Мэн Чжисян тем временем развернул на столе шёлковый свиток, на котором были изображены пять кругов, соединённых тонкими линиями в замкнутую систему.

— Я прошу вас исполнить одно условие, которое нельзя нарушить, — произнёс государь, беря в руки тонкую кисть. — Ни один из этих материалов не должен принадлежать только одному из трёх произведений.

Он провёл кистью три линии через рисунок, разделяя каждый круг натрое.

— Каждый камень и этот кусок дерева должны быть разделены на три части. Каждый из трёх артефактов должен содержать частицу каждого первозданного материала.

Он посмотрел сначала на отца, затем на меня.

— Когда мои потомки через многие поколения разделят эти реликвии, они должны знать: невозможно обладать одной из них, не разделяя происхождения с двумя другими.

Государь чуть улыбнулся, впервые за всю аудиенцию позволив себе жест, не входящий в строгие рамки протокола.

— Изумруд один. Рубин один. Сапфир один. Алмаз один. Дерево одно. Но после того, как вы разделите их, каждая часть сохранит память о целом. Так устроена семья.

Я почувствовал, как внутри у меня одновременно поднимается азарт и что-то очень похожее на священный трепет — редкое сочетание, которое прежде мне доводилось испытывать разве что перед чёрным алмазом Дяди Кости, только теперь масштаб задачи вырос на порядок.