Страница 8 из 83
После победы на конкурсе Фаберже стали модными даже у военных. Видимо, Рогозин — тот самый штабс-капитан с экзамена на седьмой ранг — рассказал кому-то из командования. Или кто-то из генералов увидел наше яйцо в Георгиевском зале и решил, что люди, делающие такие артефакты, справятся и с военным заказом. Логично.
— Военное ведомство — это серьёзно, — заметил отец, постукивая пальцем по столу. — Пятьдесят артефактов — это не просто экспериментальный заказ. Это потенциальный долгосрочный контракт. Берём.
Совещание заняло ещё час. Эффективный, конкретный, без лирики. Лена умела вести собрания, как Воронин умел паять: быстро, точно, без лишних движений.
Когда все разошлись — мастера к верстакам, мать к эскизам, Лена к телефону — мы с Василием остались одни.
— Отец, мне нужно рассказать тебе кое-что, — сказал я, садясь напротив. — И не уверен, что тебе это понравится.
Василий поднял голову от чертежей и по моему лицу понял — всё серьёзно. Он отложил бумаги и выпрямился в кресле.
— В чём дело, Саша?
Я рассказал о встрече с Лю Вэньцзенем и его предложении выполнить тайный заказ.
— Мёртвый камень? — переспросил Василий. — Ты не шутишь?
— Увы, нет. Лю настаивает на его использовании в артефакте.
Отец замер. Не вздрогнул, не отшатнулся — замер. Лицо его изменилось. Не гнев — боль. Старая, привычная, как перелом, который не болит в обычные дни, но напоминает о себе каждый раз, когда меняется погода.
Его руки, лежавшие на столе, чуть сжались. Костяшки побелели — на секунду, не дольше.
— Нет, — сказал он.
Я не стал спорить. Полтора века учат: первое «нет» — не всегда окончательное. Это рефлекс. Рука, отдёрнутая от горячего. Нога, шагнувшая назад от обрыва. Реакция тела, которое помнит боль и не хочет её повторять.
Но за рефлексом приходит мысль. А за мыслью — расчёт. И если дать человеку время, эмоции уступят рассудку. У людей, привыкших думать, — почти всегда.
А мой отец был человеком думающим. Иногда даже слишком много.
Я налил себе остывшего чаю и выглянул в окно. На Большой Морской шла обычная жизнь: таксист спорил с другим автомобилистом, дама в шляпке несла пуделя на руках — видимо, пёс отказывался идти по лужам, дворник мёл тротуар с философской неторопливостью.
Тишина в кабинете длилась несколько минут. Наконец, отец подошёл ко мне, и я увидел его глаза. В его глазах всё так же застыла боль, но рядом с ней появилось что-то ещё. Нечто, что я не раз видел у него за верстаком, когда он брался за особенно сложную работу.
Интерес. Профессиональный, непрошеный, неудобный — но неотвратимый. Как зуд, который невозможно не почесать.
— Мёртвый сапфир? — спросил он. И в самом вопросе уже был ответ: мастер начал думать. Не отец — мастер.
— Да. Тёмный, почти чёрный. Из провинции Юньнань.
— Размер?
Я описал — то, что разглядел через стекло контейнера. Крупный, примерно три на два сантиметра, овальный кабошон. Отец слушал — и с каждой секундой я видел в его глазах всё усиливавшуюся борьбу. Не между «да» и «нет» — между мастером и мужем, артефактором и отцом.
Мастер видел вызов. Работа с мёртвым камнем — вершина мастерства. Обуздать его, заставить служить, вплести в контур, подчинить — это было бы доказательством абсолютного превосходства.
Но Василий помнил, что сделал камень с его любимой женщиной, те бессонные ночи у её кровати, страх потерять её навсегда.
Я произнёс это осторожно, выверяя каждое слово:
— Обуздать мёртвый камень — это отчасти отомстить за то, что такой камень сделал с мамой. Взять то, что разрушает, и заставить служить. Превратить проклятие в инструмент. Научиться обращаться с ними так, чтобы больше ни один подобный самоцвет не смог нам навредить.
Василий вздрогнул. Кажется, я попал в цель. В ту самую мысль, которая — я это видел — уже прорастала в его голове. Месть камню. Подчинение. Победа мастера над стихией, которая чуть не победила его.
— Деньги? — спросил он хрипло.
— Не ограничены. Кроме этого, личные рекомендации от Лю для китайской аристократии. Тот самый азиатский рынок, о котором Лена так мечтает.
Отец молча смотрел на свои руки.
— Я лишь недавно взял девятый ранг, Саша, — наконец произнёс он. — У меня нет должной практики на этом уровне. Экзамен — это одно, даже конкурсное яйцо гораздо проще. Реальная работа с мёртвым камнем — совсем другое. Как сдать на права и гонять по горному серпантину — не одно и то же.
— Согласен.
— Мне нужна подстраховка, — продолжил Василий. — Кто-то рядом, кто удержит контур, если я ошибусь. Кто подхватит, если камень ударит.
Я кивнул. Именно к этому я и вёл.
— Кто-то из мастерской? — продолжил отец, и сам ответил: — Нет. Воронин и Егоров — максимум восьмой ранг. Для мёртвого камня этого недостаточно. Привлечь специалистов из Гильдии тоже не получится. Если господин Лю настаивает на сохранении тайны…
— Остаюсь только я, — произнёс я спокойно.
Василий покачал головой.
— Ты — седьмой ранг, Саша. Для ассистирования при работе с мёртвым камнем нужен минимум восьмой. Среднее владение четырьмя стихиями, включая воду. Без этого ты не сможешь удержать изоляционный контур, если камень ударит. А он ударит. Мёртвые камни всегда проверяют мастера на прочность. Это их природа.
— Я знаю.
— Раз знаешь, что тогда предлагаешь?
— Я могу сдать на восьмой ранг.
Отец пристально уставился на меня. Я видел, как его лицо прошло через несколько стадий — от удивления к недоверию, от недоверия к страху, от страха к тому контролируемому ужасу, который бывает у родителей, когда их ребёнок предлагает что-то безумно опасное, и они понимают, что отговорить не смогут.
— Ты с ума сошёл, — тихо сказал он. — Саша, ты лишь недавно взял седьмой. Между экзаменами на ранг должно пройти минимум полгода. И это не бюрократия, Саша. Не прихоть чиновников, не перестраховка трусов. Это физиология. Тело должно привыкнуть к нагрузке нового уровня. Стихийный резерв должен расти не скачком, а постепенно, как мышцы растут от тренировок. Связи между энергетическими каналами должны окрепнуть. Нервная система должна адаптироваться к новому объёму стихийной энергии.
Он прошёлся по кабинету — привычка, которая появлялась у него в моменты сильного волнения.