Страница 8 из 84
— Сказал, что тебе стоило бы обратить взор к Себет Агзумалю в предгорьях Эль-Фула. Руми Песнель уже подготовил самолёт.
Сахрави подаёт ему кипящую бурду. Постепенно уходит ночь с её кошмарами. Мрачные тени, выступавшие из сумерек, уже не кажутся зловещими. Звёзды покидают небосвод. На востоке прорезалась голубая полоска.
Преклонив колени и обратив лицо к востоку, сахрави бормочет свою первую молитву, предварительно совершив омовение влажным песком. Он молится, то раскрывая небу свои длани, как бы делая приношение, то опустив глаза долу, то замерев, надолго распростершись на земле. Затем, подобрав полы своего бурнуса, смотрит на северо-восток, как будто тщится разглядеть за всполохами приближающегося рассвета неведомые знаки, способные привести к обломкам потерянного самолёта. Глухой шум боевого барабана туарегов разрывает тишину. Ему вкрадчиво вторит арабская флейта. Завыла собака, разбудив верблюда, который принимается жалостливо кричать. Резко, подобно африканской борзой, учуявшей ещё свежий след газели, сахрави поднимается и направляется к ангару станции воздушной почты, который постепенно выступает из тени уходящей ночи.
Из ангара уже вывели
Laté
.
Вокруг самолёта суетился Песнель, светловолосый гигант с неизменно багровой кожей, бывший механик торгового флота, которого жизненные обстоятельства занесли в Порт-Джуби. Небрежный, промасленный комбинезон не в силах скрыть его дородность, перед которой оказались бессильными самые жестокие испытания Сахарой, он окончательно свыкся с тёмно-коричневым платком — шешем, который дополнил парой шофёрских очков — память об автогонках, которые ему якобы доводилось выигрывать в той, другой жизни.
Умение придать себе грозный вид он унаследовал от своей бабушки, жившей в одиночестве где-то в болотах Сьювиля, в деревушке, затерявшейся в нормандских туманах Котантена. Вид этот создал ему твёрдую репутацию знахаря-марабу, а немного ворчливая доброжелательность делала похожим на добродушный вулкан. Многие прибегали к его талантам механика — мастера на все руки, сломался ли генератор, отказывалась ли сразу заводиться машина коменданта форта. И, наконец, все ценили его талант чудотворца.
Ангары, которые обслуживал этот викинг, явившийся из глубин адовых, никогда не закрывались. Впрочем, кто бы осмелился поживиться здесь! Страх вызвать гнев большого белого марабу был сильнее.
— Что нового?
— Депеша из Монтодрана. Им ничего не известно. Они сообщают, что сегодня утром из Тулузы вылетел самолёт со спасателями. Похоже на то, что Марсель попал в большую переделку. Они запрещают Вам вылетать одному. Следует дождаться вспомогательного экипажа, вместе отправитесь искать Марселя.
— Вы подготовили мне
Laté AFAT
?
— Всю ночь провозился. Швейцарское старье! Полетите со стариком?
— Да.
— Отлично. Старая сахарская лиса учует их следы раньше, чем они появятся. В какой стороне будете искать?
— Мозабит говорил о Себет Агзумале. Полковник предложил искать в Эль-Хайле. Поди разберись!
— Прислушайтесь к мозабиту. У этого парня уши повсюду. Впрочем, к мнению полковника тоже надо отнестись серьёзно. Вчера вечером он приходил вовсе не для того, чтобы лишний раз проиграть Вам, на самом деле, он хотел посекретничать с Вами. Чувствует себя обязанным после того, как Вы разыскали их пилота. В любом случае, обе информации вовсе не противоречат друг другу. Ведь Себет Агзумаль расположен в сотне километров на юг от Эль-Хайлы. Посмотрите там, но не забывайте об Асси Эль-Эккере, там есть источник. Ваши баки полны. Два запасных бака, финики, двести литров воды, всё для автономного полёта больше двух тысяч километров. Продержитесь, не голодая, шесть дней.
Гигант делает широкий жест.
— Фисса, Региба, сын Региба. Баран ждёт тебя, отпразднуем успех.
— Слова французского марабу ласкают слух, но лишь всемилостивый Аллах изрекает истину.
Песочный ветер, вроде бы стихший к концу ночи, вновь принимается заигрывать с дюнами, вырывая кустарники из твердого песка, по которому пробегали тропы. Мачта с ветроупорной лампой, установленная в нескольких сотнях метров и едва видимая сквозь тёмные небесные покрова, служила маяком.
Песнель берётся за большой деревянный винт. Подняв палец, Антуан подает ему знак. Раз, два. Рёв мотора перекрывает гул моря. Мотор нехотя набирает обороты, хрупкая машина начинает медленно продвигаться, вздрагивая от тряски. Но вот более сильный толчок перекрывает все остальные. Песнель занимает место сбоку, упирается широко расставленными ногами и принимается подталкивать сбоку фюзеляж, чтобы сориентировать самолёт навстречу ветру. Мотор стреляет очередями. Снопы сверкающих искр вылетают из сопла и освещают своими сверкающими параболами окружающую предрассветную мглу. Кажется, что распахнулись врата ада, дабы выплюнуть боевого коня. Самолёт дрожит, встаёт на дыбы, весь вибрирует. Перебои при включении мотора на полный газ сотрясают все переборки железного коня. Чудовищные, словно под натиском торнадо, сотрясения мотора заставляют дрожать щитки-закрылки.
Птица фыркает последний раз, задирает клюв. Расправив крылья, плавно скользит по земле, её движения всё более свободны, наконец, она выпрямляется, чтобы удобней было погрузиться в безмерное пространство курсом на красную планету.
Вскоре Тарфайя превращается в небольшое нагромождение кубиков, граница города обозначена тонкой линией зелени. Антуан быстро покидает бесплодную землю, на которой несколько умирающих пальм стараются спастись от прилива песков, а те душат их из года в год. Жалкая картина, типичная для многих сахарских оазисов, пожираемых дюнами.
Разрушенная ограда бывшего дуара, покинутого после прибытия испанцев, проплывает под его крыльями. Белое пятно могилы марабу, стерегущего эти места, исчезает в свою очередь. Самолёт вот-вот растворится в воздухе. Возврата нет, за ним торчит конусообразный холм, на вершине которого веками буйствуют пески. Он наполняет воздухом свои легкие.