Страница 37 из 84
Перед ним Мон-Ванту. Он набирает высоту и взбирается высоко над отрогами Дофине. Дюранс слева снова подаёт ему знак. Он не знал, на чём остановиться, где завершить свой путь, перед ним пробегали названия мест, которые беспрерывные бомбардировки этих последних месяцев принесли в жертву, якобы из-за присутствия вокзала, сортировочной станции, важного железнодорожного центра: Карпентра, Оранж, Болен, Гриньян, Монтелимар, Лорьоль открывали ему путь на Веркор. Антуану казалось, что он различает крутые скалистые пропасти, защищающие горный массив, где величавый полёт орлов никогда не был потревожен шумом мотора, где поздняя осень уступала место пробуждающемуся лету, покрывающему поля долины Роны золотом русских икон, где лучи света, запахи и краски стоили лишь цену их открытия. Легкого нажатия на штурвал было достаточно, чтобы вновь ощутить вневременной холодок иголок инея. Ещё одно касание, и снова смена климата, он уже летел над папским дворцом, или над тяжёлым прямоугольным замком Гриньян, который подпирали две круглые башни, покрытые плоской черепицей. Представления об этих городах, об их памятниках, о пейзажах, в которые они вписывались, влияли на смысл слов и выражений. Так, пограничный столб подсказывал присутствие человека, хотя пилот и не мог разглядеть его со своей высоты. Слова приобретали привычный смысл, вызывали знакомые ещё со школы ассоциации. Хлеб обозначал булочника, его печь, хлебный колос, мешок муки, мельницу, круассан с маслом, опущенный в чашку кофе на террасе ресторана Порт-де-Сен-Клу, куда он приходил иногда, когда жил на улице Микельанджело. Позже его уже не стесняли эти обязательные ассоциации, вроде рисунков на большой афише, которую их учительница открывала с жестами гурмана, когда приходило время объяснить им, что такое хлеб.
Гриньян, если мерить его локтем Севинье, напоминал каменные кружева с тонкой графической проработкой на белой странице белоснежного неба, он ассоциировался с названиями лаванды и чабреца, чудесным образом освежёнными духом, струящимся из фонтанов Дрома, с обиталищем, созданным солнечными лучами, превращающими капельки росы с паутины, прицепившейся к ветвям туи, в мириады жемчужинок из полированного серебра, с волшебными кухнями, где самые тонкие блюда были готовы принять чёрные звёзды, скрывавшиеся под дубами. Оранж представлял из себя смутный образ расцветки, окаймляющей грилованную хлебную тартинку, приготовленную Паулой в Сен-Морисе; он напоминал также человека, сообразившего, что недостаточно мечтать, чтобы что-нибудь предпринять и преуспеть, необходимо проявлять упорство, выдержку, смелость, решимость никогда не поддаваться, не признавать поражения. В самом деле, нужно однажды уйти, чтобы вернуться победителем. Оранж — это также напоминание о границе между городом живых и миром мертвых, памятник тем, кто нёс на своих крыльях славу своей страны, гарантируя будущее цивилизации. Оранж сохранял на своей стене отпечаток с древних скрижалей, воспевающих места, где легенды доводили до моря циклопов.
Смутное зеркало человеческих войн исказило эти образы, увело их в сторону, стёрло линии, черты, изменило и закоптило краски. Во всех местах, которые он пролетал, пересекались два образа: один, освещённый косыми лучами утреннего солнца, приукрашенный милостью и чистотой, эдакая подспудная реминисценция, ещё не исчезнувшая с сетчатки его памяти, и другой, резко освещённый чудовищными прожекторами, соседствующими с зенитками. Нереальные образы весенних утренних часов стирались. Ему приходилось читать либретто вагнеровской оперы, которую играли там, внизу. Всё это предвещало бесконечные катастрофы. К разрушениям, причинённым немцами, добавились бомбардировки союзников в прошлом году, а также совсем свежие, последних дней. Ещё одна бомба закончила дело, начатое несколько месяцев тому назад, за ней последовали вторая и третья, чтобы никому не было обидно и чтобы добавить ещё несколько блюд в меню похоронного застолья.
Ангел-губитель буйствовал над куполами и часовнями, над процветающими фермами и городами, над мэриями и школами, над заводами и больницами, срезая готические кресты, разнося в клочья арабески, кромсая фасады из красного кирпича и золотисто-жёлтого камня, оставляя после себя лишь устрашающие каркасы.
Почему его страна должна так дорого платить за свободу? Как можно было, обескровив её, требовать ещё и выкуп? Почему одни и те же эмблемы фабрикантов на капотах грузовиков, заливших своим зелёно-серым Европу, и ныне на грузовиках, смывающих его?
Он выскочил на Драк, где его притягивали, как магнит, громадные известковые утёсы плато Веркора, защищавшие внутри потрясающую природную крепость, изолированную от окружавших её долин. Слегка отклонившись от общего направления вершин, колоссальная плоская скала, усеянная громоздящимися друг на друга утёсами, выступает справа от длинного карниза. Лесистые плато чередуются с зеленеющими ложбинами, затем проваливаются в цирки с их пропастями. Длинная продольная борозда пересекает скалистую поверхность. Дороги, смело прилепившиеся к откосам скал, отмечают более светлой чертой края пропастей. Вода скопилась в каждом углублении, в каждой ложбине, в каждом изгибе почвы, в каждой проделанной ею горловине. Акварельные размывки пропастей предвосхищают своими изломанными рисунками профанацию убежища, предназначенного, казалось бы, для медитации в картезианском монастыре. На юге возвышалась до двух тысяч метров гора, увенчанная белой стрелой.
Большие альпийские луга продолжают лес, нависают над расщелиной, пронизывающей весь массив головокружительными вершинами и горловинами. Местность поднимается последовательными террасами, следуя чудесному чередованию холмов, покрытых пастбищами, на которых выделяются тёмными пятнами орешники. Огромные охровые перегородки встают непреодолимой стеной. Глубокая горловина прорубает лесной массив, который украшает своей роскошной листвой центр горного массива. То там, то здесь в центре малюсеньких полян, деревянные мельницы испускают тончайшие струйки дыма. Немного ниже, под сводами каньона, манит своей свежестью листва.
У подножия отрогов, расположенных к востоку от массива, лежит терраса, зажатая между высокими скалами и глубокой долиной, она вся расчерчена жилками многочисленных водоёмов. По этим узким тропинкам, замысловато скользящим по извилинам местности, всего лишь несколько дней назад осторожно пробирались небольшие группы людей.
На опушке буковой рощи ещё дымятся руины деревни.