Страница 43 из 73
– Хм, – Гаяне насупила нос.
Татик Седа улыбнулась: лёд тронулся. Хотя тринадцатилетняя Гаяне всегда была мудрее сверстниц. Только иногда ей нужно показать верное направление, а правильные выводы она сама сделает. Умная внучка у неё растёт!
– Ну а вдруг у Анаит была причина так поступить?
– А что, у неё язык отсох? Или я тупая, не пойму? – кипятилась девочка.
– Постеснялась, может… Я ведь правильно понимаю, родители у неё не шибко при деньгах, а детей много в семье?
– Да… Но, татик, это же одна конфетка! Одна! Я же не прошу весь пакет!
– Пойдём, Гаяне, в комнату. Историю хочу тебе одну рассказать про жадную женщину. Если б не эта жадная, то, может, и тебя бы на свете не было… Как знать…
Обратно шли бодрее: к мышцам бабушки прилила кровь, ноги стали послушнее, а горячий чай придал сил и бодрости. Гаяне помогла бабушке сесть на диван, укрыла тёплым пледом.
– Вон там в серванте за фарфоровым сервизом жёлтая чаша стоит, видишь? – старая Седа указала пальцем. – Достань её.
Девочка послушно достала жёлтую пыльную вазу.
– Ого, тяжёлая такая! А с виду маленькая и лёгкая.
– Тяжёлая, потому что золотая.
– Как золотая? Прям настоящая?
– Да, милая. Эта чаша мне ещё от мамы моей досталась, а ей – от свекрови.
– Ого! – воскликнула девочка, прикидывая, когда это могло быть, но так и не смогла представить.
– Вот послушай, Гаяне, что я тебе расскажу…
Переворачивая чашу то одним боком, то другим, медленно протянула татик Седа. Она гладила выпуклые бока чаши, и пальцы чувствовали каждую царапинку, каждую незаметную вмятинку. Старая Седа помнит, откуда взялись эти «дефекты». Вот эта ямка появилась, когда её свёкор, спрятав чашу под полы мундира, спешно уезжал… Его тогда хотели убить, да чаша уберегла. А тончайшая гравировка по кромке – изображение цветущего винограда, как символа Бога на земле. Тёмные пятна на чаше свидетельствуют о тех временах, когда её закопали в землю, чтобы уберечь. Много чего повидала чаша, и ежели могла бы рассказать, то поведала бы о том, как её продавали, чтобы купить важные лекарства, как её находили и выкупали, как она спасала сама и чуть не стала виновницей человеческой смерти…
– Мне эту чашу отдала мама, наказала беречь её, – начала Седа свой рассказ. – Потому что она оберег нашего рода, нашей семьи. Только не о ней я тебе хочу рассказать, а о женщине одной, соседке нашей. Мы тогда с твоим дедушкой жили в Гарни. Как же там было красиво! – бабушка покачала головой и мечтательно улыбнулась воспоминаниям. – Сады росли над садами, с гор стекали ручьи, и звук льющейся воды не прекращался ни на минуту. Как же мне не хватало этого звука, когда мы с дедом переехали! Только не сразу я это поняла, а только когда снова туда вернулась. Эта песнь воды… Гаяне, словами это не описать. Это как молитва самой матушки земли, как песнь гор. Ну да ладно… Жизнь твоя длинная, бог даст, ты съезди туда, пройдись по тем тропам, что мы с дедом ходили, почти нашу память.
Были времена, Гаяне, когда магазины пустые были. Зайдёшь туда, а на прилавках пыль… И только несколько полок заняты продуктами, да и те быстро разбирали. Но только продукты не покупали, а выдавали по карточкам.
– Как это? – девочка свела к переносице густые брови.
– На каждого члена семьи выделялась определённая норма продуктов, вот её и выдавали. Больше нельзя и меньше тоже.
– А если ты всё съел?
– Значит, всё… Больше тебе не положено, – развела руками бабушка.
– Хм, – Гаяне пыталась представить пустые полки магазинов, но не особо получалось.
– Так вот, карточки были разные: на хлеб, мясо, сахар, крупу, масло… Нашей семье выдавали карточки на троих: нам с дедом и маме твоей.
– Вам хватало?
– Ну как тебе сказать… Не хватало, мы постоянно хотели есть. Но выбора у нас не было. Говорят, времена не выбирают, в каком веке родился, в таком и живёшь. Бывало, что люди с голода помирали. И даже у нас в Гарни такие истории случались, – бабушка тяжело вздохнула.
– А что же не накормили-то? – воскликнула девочка.
– А нечем было, Гаяне, нечем… Непростые времена были, о том, чтобы вдосталь наесться, мы могли только мечтать. Только и разговоров в те дни было, что о еде.
Татик Седа разгладила плед на коленях и продолжила, глядя куда-то вдаль, вероятно, заглядывая в книгу своей памяти:
– Жила с нами по соседству семья Ованеса. У них деток было много, аж двенадцать! И мы им завидовали: потому что у них карточки были с повышенным количеством продуктов, как многодетным. Вот совсем как у Анаит твоей. Мы им завидовали и недолюбливали. Потому что думалось нам, что могли бы они с нами и поделиться. Справедливо ведь? Они такие же люди, как и мы. Почему им дают больше только оттого, что их самих больше? От этого ведь желудки не растут. А ещё не нравилась нам жена Ованеса – Рузанна. Наверное, потому что детей у неё было много, она вечно ходила хмурая. С нами, молодыми, не болтала. И думали мы, что это от жадности она так поступает, чтобы лишний раз не просили ничего. Потому что несколько раз наши женщины к ней в самый важный момент обращались за помощью, а она отказывала. Помню, как к другой моей соседке брат издалека приехал, она к Рузанне: «Мол, дай, пожалуйста, масла, карточку получу – верну». А та отказала – самим не хватает. А ведь у них-то точно было: карточки-то другие! Поэтому не любили мы Рузанну, именно она всеми семейными карточками заведовала.
И вот случилось однажды с нами неприятное: карточки мы потратили, а те, что нам были положены, ещё не привезли. Не знаю уж почему, но заминка вышла. Кто-то говорил, что продуктов нет, оттого и карточки не раздают. А кто-то что карточки наши украли. Народ всегда разное говорил… Но так вышло: ни карточек, ни продуктов. Мы к начальству своему, а они руками разводят, мол, мы в такой же ситуации, как и вы, голодаем. И вправду, Гаяне, голодали все. Ох и страшно нам тогда стало, ты не представляешь!