Страница 44 из 73
А тут ещё беда случилась – мама твоя заболела. Да так сильно, что перепугала нас всех. Ещё вчера носилась по деревне, звенела колокольчиком, а тут вдруг потухла. Как сейчас помню, что лежала она на подушках, сама белая, как фарфор, а щёки пылают огнём. И кашляла… так сильно кашляла, что мне казалось, ещё чуть-чуть, и выплюнет всё своё нутро. А уж как ей больно было от этого кашля! После каждого приступа на глазах слёзы выступали. И мы с дедом, глядя на неё, плакали, а помочь ничем не могли. Лекарства, которые прописал врач, помогали только на время. И это время нам казалось самым счастливым – ей становилось легче, а вместе с тем и нам. Уж чего только мы не перепробовали, но никак не желала уходить хворь.
А случилось это тогда, когда маме твоей вот-вот семь лет должно было исполниться, в школу она должна была через несколько месяцев пойти. А тут не только школа – сама жизнь под угрозой. И вот накануне своего дня рождения, ночью Сона просыпается и слабым голосом говорит: «Майрик, гату хочу… Испеки мне гату…» и опять засыпает.
А как я гату испеку, ежели муки совсем нет? Дед день и ночь на работе пропадает, а после неё ищет, чем бы нас накормить. Самому тяжело работать: слабость одолевает, а надо.
И вот спит моя девочка, а я думаю, где бы мне муки взять на гату. И решила, что пойду к Рузанне. На коленях буду стоять, умолять буду, пока не даст мне муки, не уйду. Пусть хоть палкой гонит меня…
Бабушка Седа тяжело вздохнула и вытерла слёзы с морщинистых щёк. В комнате мерно тикали старые часы, и было слышно, как урчит на кухне холодильник.
– Она что, не дала? – прошептала Гаяне.
– Пришла я к ней утром, пока твоя мама задремала. Упала на колени и взмолилась: «Вот самое дорогое, что у меня есть – золотая чаша. Она из настоящего золота. Возьми её, пожалуйста, только дай мне муки. У моей Соны сегодня день рождения. И, как знать, вдруг это её последний день рождения. Дороже неё у меня никого нет…». Рузанна помогла мне встать, усадила на скамью, а сама забрала чашу и ушла. Я сижу на скамье, меня слёзы душат, что делать не знаю. Силы покинули меня, ничегошеньки не осталось, только сердце кровью обливается. Думаю, сейчас с силами соберусь да буду стучаться в дверь. Заберу чашу, пойду на базар и там выменяю на муку. Думаю, и как же мне сразу в голову эта мысль не пришла? Ведь тогда хоть унижаться не пришлось бы… Тут дверь открылась, вышла Рузанна, а в руке у неё моя золотая чаша, доверху мукой наполненная. Отдаёт она её мне и наказывает, чтобы шла быстрее домой и пекла гату. И ещё свёрток протягивает. Я спрашиваю, что там, а она говорит: «Настой, которым в древности лечили, только детям его по капле давать нужно». И строго так добавляет: «Гляди, муку не просыпь! И помни, что больше одной капли в день давать нельзя: очень сильное снадобье!»
Я вернулась домой, свёрток развернула и ахнула: там кроме лекарства, ещё и брусок замороженного сливочного масла, и маленькая баночка мёда…
В тот день тесто на моих слезах было замешано, – печально улыбнулась бабушка Седа. – Я всё боялась, что просыплю драгоценную муку: так сильно тряслись у меня руки. Но с того самого дня Сона на поправку пошла. Не знаю уж от того снадобья, что Рузанна мне дала, или от гаты ли… Но несколько дней Сона не ела ничего, не принимало тело еду. А тут кусочек гаты съела и чай с мёдом попила, уснула, а как проснулась, ещё кусочек съела. Так за неделю на ноги и встала. Кашель ещё долго держался, но с каждым днём всё меньше и меньше становился, и в школу Сона пошла как положено. Вот такая история, Гаяне…
Девочка сидела, широко раскрыв глаза. Перед внутренним взором мелькали картинки истории, которую только что рассказала татик Седа. И мама в коротких гольфах, и неулыбчивая соседка Рузанна, и бабушка на коленях с золотой чашей…
Сколько они так просидели – неизвестно. Бабушка думала о своём, всё плавая в тумане воспоминаний, цепляясь то за одну историю, то за другую. Наконец, она положила руку на коленку внучки:
– Никогда не осуждай людей за их поступки, Гаяне, если не знаешь, почему так поступил. Я ведь с той Рузанной потом подружилась, ну насколько это было возможно, конечно: она ведь сильно старше меня была. Пусть у них карточки увеличенные были, но ведь и ртов-то больше. И каждому угодить надо… У нас одна дочка болела, а у них могла вся детвора слечь. И как их поднимать? Потому у неё всегда всё впрок было, чтобы случись, что голодным никто не остался. Ведь времена-то нестабильные, денег нет, на еду меняли и одежду, и лекарства порой. Не жадная Рузанна была, а бережливая. И такой стала не от сытой жизни, а оттого, что ответственность на ней большая. А ежели помощь кому-то нужна была, то она никогда не отказывала. И суровой стала, потому что детей в строгости держать надо было, забот много. Не до смеха и не до сплетен ей. Это у нас по одному ребёнку на тот момент было, а у неё уже двенадцать! Половина школьного класса, ежели прикинуть.
– Получается, золотая чаша – не это, – девочка кинула на золотой сосуд в руках бабушки Седы. – А сам человек.
Старушка улыбнулась:
– Всё ты правильно поняла, моя милая. Не всё золото, что блестит, говорят в народе. А то золото, что внутри каждого. Только оно подчас и незаметно. Живёт человек рядом, а ты и не знаешь, какая душа у него большая, и что за его поступками таится, тоже не догадываешься. Поэтому не осуждай, покуда не знаешь, что в его мире происходит. Может, там такое творится, что ему самому помощь нужна… Поговори с Анаит. Ну ведь не ссориться из-за конфеты!
– Хорошо, татик Седа.
– Устала я, помоги лечь. Да и тебе уже бежать пора… Только эту историю не забывай, Гаяне! Помни, самое дорогое золото не то, что ты в руках держишь, а то, что внутри у человека. Вот свою чашу золотом и надо наполнять. И от каждого по золотой песчинке – и мир золотом заблестит!