Страница 12 из 73
«А какую чушь, женщина, ты ляпнула про волосы! Ну кто бы до такого ещё додумался: сметану я с волос жевать буду, ага. Не помнишь уже, как от мамки меня забирала? Как плакал я ночами, ища её сосок, привычно придавливая лапами шерсть вокруг него. А не было ни соска, ни молока, только очень хотелось. Сейчас всё, что вкусно пахнет мне о ней напоминает. А дети – пуще всего. И не потому, что сметану едят, а потому, как не пропала в них та любовь чистая, которая только в детстве бывает. Когда любят без оглядки. О своей мамке вспоминаю я, когда урчу в детских волосах. И не смекнула, ты, женщина, что в твои седые волосы не полез я ни разу. Потому как, что с них толку, в них жизни меньше, а любви и подавно…» – Кот улыбнулся лукавой улыбкой, вспоминая мать и её хвост, который котёнком любил прикусывать. – Вот, кстати, о жизни. Вернее, о смерти. С чего это ты взяла, что я позволю хоронить себя в поле? Вот ещё!
Не любим мы, коты, когда неживое рядом с живым, а в поле жизнь кипит, какой ты и не видывала.
Мы свой переход загодя чуем, готовиться начинаем. Как готовиться? Главное – преемника после себя оставить. Повезёт, так нашей же породы хозяин в доме останется. А нет, так Домовой приглядит. Ну, в крайнем случае – пёс, хотя с него какой прок, ежели на цепи сидит?»
Вот когда преемника достойного нашли, тогда уж и уходим. Не надейся хоронить меня, женщина. Я себе местечко давно заприметил. Возле оврага кусточки растут неприглядные, собаки там не лазают, мыши не жалуют. Ходил туда, подготовил. Скоро, совсем скоро, уйду, лягу там, замедлюсь, сам не замечу, как засну. Не переживай, первое время пригляжу за домом. Уверюсь, что всё правильно и уйду дальше. И Алечка твоя не заметит перехода. Почему? А вот не скажу, придёт время – узнаешь… Недолго ждать-то осталось…»
Ворча и бормоча, Кот задремал. А как щёлкнуло внутри – пора – встрепенулся, будто мышь заслышал. Спустился по ступеням, осматривая владения, пошёл за ворота…
* * *
– Бабуля, бабуля, гляди какой котёночек!
– Где?
– Да вон же, под лавкой, – Аля подбежала к обшарпанной скамье, что у калитки. – Кис-кис-кис, иди ко мне.
Котёнок прижался к земле и украдкой посмотрел на дерево. Большой серый кот, сидящий неприметно на ветке, моргнул, приободряя. Малыш несмело сделал шаг к девочке.
– Бабуля, он меня не боится! Смотри, сам ко мне пошёл! Милый какой…
– Милый, конечно. Но, наверное, у него и хозяева есть, – женщина огляделась, надеясь найти кошку или того, кто ищет хвостатого. Но улица была пустой.
– Бабуля, это мой котёнок! Он ко мне пришёл, смотри, я его на ручках держу, а он мурлычет. Он меня совсем не боится, хотя кроха.
– Аля… – начала было бабуля, но по жалостливому взгляду внучки поняла – эту битву ей не выиграть. – Алечка, а как же Вася? Он же обидится, расстроится, что у нас новый котёнок.
– Нет, Васька умный, он всё поймёт! – серый кот довольно мявкнул на дереве.
– Неси тогда в дом своего котёнка. Назовёшь-то как?
– Лопушок. Он, видишь, какой лопоухий и лапушка.
– Вижу… Как уж не лапушка… Все они такие, покуда маленькие. Эх, не было забот.
Как Аля сказала, так и вышло – Лопушок пришёл в дом, будто всегда здесь жил. Васька по-отечески наставлял малыша: то тумака даст, то вылижет, то приобнимет, то прикусит. Лопушок всё ходит за ним неотступно, как телок за мамкой.
А как жаркий июль наступил, так Васька стал чаще в Алиных волосах засыпать, пожуёт, помнёт и задремлет. И Лопушок – Алин любимец – в сторону отступил, к бабке на ночь перебирается.
Жарким июльским утром, ткнулся Васька холодным носом в Алину щёку, потёрся о хозяйскую ногу, обменялся многозначительным взглядом с Лопушком и проскользнул за ворота…
* * *
Четыре года назад, чуть дальше, чем середина июля, мой папа ушёл из дома.
Ушёл, чтобы больше в него не вернуться.
И все эти годы меня не покидает ощущение, что он сделал это намеренно. Не желая, чтобы в доме, где кипит жизнь, находилось уже неживое тело.
У нас всё хорошо, Пап.