Системный Рыбак 17

Листья кустика дали другую картину. Линии в их мякоти ломались и пересекались, словно ткань спорила сама с собой. Такой конфликт сулил неприятности, а наш ужин вполне позволял обойтись без лишнего риска. Я понюхал ветку, поморщился от резкого запаха и выбросил её подальше от нашей кухни. Потом ушёл к ручью и долго мыл руки с песком, как после разделки ядовитого ската.

Теперь я понимал предел навыка. Кулинар показывал состояние ткани, а решение оставлял повару. Здесь он годился для отбора продуктов, тогда как безопасность подтверждали запах и осторожная проба.

— Молодец, что положил отдельно, — сказал я коту. — Чутьё у тебя лучше, чем у половины поваров, которых я знал.

Рид принял похвалу как должное.

Дров здесь не было, но повару с Пламенем Фиолетовой Бездны дрова и не нужны. Я нашёл плоский камень с ладонь толщиной, ополоснул его, уложил на два валуна и повесил под ним язычок Пламени. Фиолетовый огонь слушался: я убавил его до ровного жара, как убавляют горелку, и плита начала греться. Через минуту капля воды на ней зашипела и убежала шариком. То, что надо.

Рыбу я почистил и выпотрошил, потом надрезал кожу с каждой стороны косыми полосками, чтобы она не стянулась на жаре. Соль. Немного, потому что рыба мелкая и вкус у неё, судя по всему, нежный. Масло из горшочка на камень тонким слоем. Оно растеклось и запахло так, что кот подошёл вплотную и сел мне на ногу.

Первая рыбка легла на плиту кожей вниз. Ш-ш-ш. Я придавил её на пару секунд лезвием ножа, чтобы кожа прижалась и не пузырилась, и отпустил. Край побелел, потом начал золотиться. За ней вторая, третья, четвёртая, сколько поместилось. Запах жареной рыбы над мёртвыми горами казался чем-то неприличным. Как музыка на кладбище.

Пока рыба доходила, я занялся грибами. Алхимический Котёл вышел из перстня и встал рядом, на соседний плоский камень, под которым я подвесил второй язычок Пламени. Плеснул каплю масла, бросил два зубчика сушёного дикого чеснока из коробки со специями, выложил грибы шляпками вниз, присыпал солью и накрыл крышкой. Огонь под дном убавил до самого слабого. Пусть пекутся в собственном соку, им спешить некуда.

Водоросли я промыл в ручье, ошпарил кипятком из кружки, и они разом стали ярче, будто их включили. Нарезал их на ленты и заправил маслом с солью. Семечки Магды прокалил на краю плиты, пока они не затрещали и не запахли орехом, и высыпал сверху. Не хватало кислоты. Я порылся в коробке, нашёл на дне три сушёных красных плода, ещё деревенских, размял один пальцами и втёр крошку в водоросли. Пахнуло кислым и летом.

Рыбу перевернул. Кожа отошла от камня целиком, золотая, в косых полосках, и захрустела, когда я ткнул в неё ногтем. Вторая сторона схватилась за минуту. Я снял первую партию на чистый камень и положил вторую.

Рид смотрел на рыбу с таким лицом, словно на ней написали его имя.

— Горячо.

Он моргнул. Это ничего не меняло.

Крышку с Котла я поднял, и оттуда ударил пар с запахом чеснока. Грибы осели, потемнели и плавали в собственном соке. Я подцепил один, откусил край. Сок брызнул на язык, горячий, с той самой сладостью, что была в сырой мякоти, только теперь её подчеркнул чеснок и соль. Съедобно. Более того, вкусно.

Вторую партию рыбы я перевернул, дождался, пока захрустит кожа, и снял следом за первой.

Импровизированный стол разместился на двух плоских камнях: восемь поджаристых рыбок, томлёные грибы в котле, водоросли с семечками и кружка студёной воды. В перстне на этот случай нашлись две деревянные миски.

От первой рыбки я отломил кусочек, остудил и разжевал. Мясо оказалось сладковатым, и за следующие несколько вдохов язык с горлом сохранили чувствительность. Оценка Кулинара полностью подтвердилась.

Остальное мясо я снял с костей, как делал для Рида ещё на острове, и положил в его миску. Он ткнулся в неё носом, замер, и я подумал было, что ему не понравилось. Потом Рид закрыл глаза и начал есть. Медленно, не отрывая морды, с тихим урчанием на каждом куске. Так он ел только тогда, когда действительно проголодался и еда того стоила.

Я взял свою.

Кожа хрустнула под зубами и рассыпалась крошкой, а под ней мясо оказалось белым и таким нежным, что отходило от хребта целыми пластинами. Оно было чуть сладковатым, чуть напоминало сига и таяло на языке. Соль подчёркивала, масло смягчало. Я обглодал хребет до последней косточки, отложил его в сторону и взял вторую.

Грибы после рыбы пошли как отдельное блюдо. Горячие, с чесноком, они исходили соком при каждом укусе, и я ловил его губами, чтобы ни одна капля не пропала зря. Водоросли хрустели вместе с семечками, а кислинка от плода оживляла всё разом и просила ещё рыбы. Я взял ещё рыбы.

Месяц. Месяц лепёшек, каменных, как подошва, и рыбы, вяленой до состояния верёвки. И вот я сидел у озера, ел горячее, обжигал пальцы и понимал, что вкуснее ужина в жизни не пробовал. Хотя нет, пробовал. Но тот был на другом свете и в другом теле, так что не считается.

Рид доел свою порцию, вылизал миску до блеска и посмотрел на меня.

— Мы же договаривались. Нормы.

Он посмотрел ещё раз.

Я отдал ему вторую рыбку, а следом и третью. Нормы кончились ровно там, где началось озеро.

Привычной энергии в еде не было. К этому я был готов, потому что Кулинар ещё до плиты не нашёл в рыбе ни искры. Рыба здесь была рыбой, грибы грибами, и наедаться ими следовало по-простому, как в прошлой жизни, без всякой культивации. Пробные крошки на языке это подтвердили, и я закрыл вопрос.

Но где-то на третьем куске я перестал жевать.

Где-то за пределами слуха кто-то задел струну. Тонкую, натянутую до звона. Звук был таким, что ушами его поймать не получалось, зато он отдавался в зубах, в костях и в чём-то ещё более глубоком, чему я даже названия подобрать не мог. Я замер с рыбой в руке и прислушался. Струна отозвалась снова, тише, и ушла.

Рид поднял морду от миски и посмотрел на меня. Он ничего не заметил.

Я откусил ещё. Струна. Опять.

При этом с телом творилось что-то хорошее. Усталость месяца сходила с плеч, будто её смывало тёплой водой, в ногах появилась лёгкость, и даже плечо, которое всё это время ныло от когтей Рида, притихло. Каналы при этом молчали. Ничего по ним не текло, ни тепла, ни холода. Сила приходила откуда-то ещё и ложилась в мышцы напрямую, минуя всё, что я знал о культивации.