Системный Рыбак 17

Море души прогнулось. Тусклые звёзды мигнули, по фиолетовому дну Первого моря пробежала рябь, а стены недостроенного тотема загудели от напряжения. Старик больше не выглядел сухоньким дедом в шёлке: он раздался вширь и ввысь, и за его плечами встало зарево, как над ночной кузницей.

Меня вдавило в плиту, заставив рухнуть и опереться о пол рукой и коленом.

Тысячи лет воли, сжатые в один пресс. Такое давление ломает разум практика второй ступени, как сухую ветку, и старик это знал, поэтому даже не торопился. Он шёл ко мне по плите неспешным шагом мастера, который проделывал эту работу столько раз, что заранее скучает.

Вот только я тоже кое-что знал.

Я знал, как умирать. Тысячи раз я умирал на этой самой плите под ударами демонических аватаров, а потом сам перебил десять миллионов их подобий, и каждая смерть по обе стороны учила разум держаться за себя. Чужую волю я тоже пробовал на вкус не раз: Багрот давил голосом, гримуар лез переписывать меня под себя, демоны били в десять глоток. А этой ночью ко всему прочему добавилось «Терпение Рыбака». Навык работал: там, где воля должна была стираться, как верёвка о камень, она держала.

Я выпрямил спину. Сначала до пояса, потом в полный рост.

— Крепкий, — с одобрением сказал Вульфрам и остановился в десяти шагах. — Даже жаль стирать такую волю. Утешься, мальчик: твоё тело послужит великому делу.

— У меня на это другие планы.

— У тел моих учеников тоже были планы, — он поднял руку, и воздух над ладонью потёк, наливаясь белым жаром. — Но они мне не помешали.

Из жара родился молот. Здоровенный, кузнечный, с рукоятью в мой рост, слепленный из чистой воли. Вульфрам подхватил его одной рукой, легко, как ложку.

— Лежать, — сказал он и ударил.

БАДАМ!

Я ушёл перекатом, молот же врезался в плиту. Всё море души подпрыгнуло: по серой поверхности разошлись круги, потому что камень на миг стал водой. В точке удара осталась вмятина с оплавленными краями.

Тут всё разум, не забывай. Его воля лепит молот, моя воля лепит меня. Побеждает тот, кто твёрже верит в собственные движения.

Молот пошёл по дуге снизу. Поднырнув под замах, я шагнул старику за плечо и ударил ладонью в открытый бок.

«Багряный Разлом».

Сработает ли Разлом на чистой душе, я не знал: аватарами демонов он кормился исправно, а здесь, где всё лепит воля, отозвался даже охотнее, чем снаружи. Знакомая чернота с багровыми нитями раскрылась под моей ладонью, и старика впервые качнуло. На алом шёлке, поперёк рёбер, легла трещина. Из неё хлынула сила души Вульфрама, которая здесь выглядела густым золотистым светом. Багровые нити втянули её в меня, и чужая мощь тёплой волной влилась в мою душу.

Вульфрам отпрыгнул и уставился на трещину. Потом на меня. В прогоревших глазах впервые за весь разговор появилось что-то живое.

— Демоническое искусство? — прошипел он. — В сосуде с родословной огня⁈ Кто тебя растил, мальчишка⁈

— Жизнь растила, — я стряхнул с ладони остатки багровых нитей. — Да вы не отвлекайтесь. Продолжим?

Он зарычал и обрушился на меня всерьёз.

Молот просвистел над плитой, а следом Вульфрам выбросил свободную руку. Из зарева за его плечами вылетели четыре молота поменьше. Они разошлись веером, зависли вокруг меня и ударили с разных сторон.

Ну да. Основатель секты, первый кузнец. Странно было ждать от него одного молотка.

Я потянулся к системному слоту, и Пятизубая Острога легла в ладонь. Здесь, в море души, её держала моя воля, зато вес и баланс остались знакомыми. Поддев первый молот между зубьями, я увёл его в плиту и, развернувшись на пятке, отбил древком второй. Два других прошли над плечом и у бедра, содрав с моего образа клочья тумана.

Шагнув следом за ними, Вульфрам обрушил главный молот сверху. Я принял рукоять на скрещённые зубья Остроги. Плита дрогнула, колени подломились, но острога выдержала. Скользнув вдоль рукояти, я достал ладонью старика под рёбра и оставил на алом шёлке свежий разлом.

Дальше время склеилось. Вульфрам гнал меня по плите, а его молоты заходили со спины, били в колени и пытались прижать к главным ударам. Вращая Острогу, я сбивал молоты с пути, ловил между зубьями и швырял друг в друга. Старик всё равно был сильнее. Один раз два молота сцепились вокруг древка, и Вульфрам достал меня волевым прессом в упор. Мир под веками побелел, однако, собрав себя обратно из чистого упрямства, я выдернул Острогу и вскрыл Разломом его плечо.

Трещины множились. Из каждой багровые нити вытягивали золотистую силу души и перекачивали её ко мне, пока Вульфрам лепил новые молоты взамен разбитых.

На второй раз он меня поймал. Летающие молоты загнали меня в угол между двумя арками, скрестились на древке и вырвали Острогу из рук. Вульфрам отбросил свой молот и сжал кулак. Воля стиснула меня со всех сторон, как толща воды на большой глубине, и мысли поползли по швам.

Перестав держаться в ширину, я стянулся в одну точку, в самое упрямое зерно, и переждал бурю на дне. Едва хватка ослабла на волос, я шагнул вперёд и провёл ладонью по его предплечью. Свежий разлом лёг поверх старого.

Вот тогда он понял.

Старик глянул на свою грудь, где из семи трещин продолжала утекать сила его души, потом на меня, вставшего после его лучшей хватки, и в прогоревших углях впервые мелькнул страх.

Каждый Разлом вытягивал силу его души и вливал её в меня. Вульфрам вдобавок тратил волю на замахи, летающие молоты и попытки закрыть трещины, а «Терпение Рыбака» защищало мой разум от износа. Арифметика выходила простая, и считать старик умел. С каждой минутой он мельчал, а я наливался силой.

Летающие молоты осыпались искрами один за другим. Главный молот усох до кувалды, потом до молотка, а зарево за плечами Вульфрама опало. Вместе с оружием сдавал и сам старик. Он потерял исполинский рост, плечи сузились, а мышцы на руках опали. Алый шёлк, который недавно трещал на груди, повис на сгорбившемся теле. Напротив меня стоял уже дряхлый старик.

Подняв с плиты Острогу, я выбил последнее оружие из его руки. Вульфрам всё же замахнулся костлявым кулаком, и я перехватил его запястье.

— Уверен, что хочешь продолжать?

— Смеешь сомневаться в моей силе, сопляк⁈

Золотая наковальня на его груди вспыхнула. Вульфрам втянул в неё остатки зарева и вогнал всю собранную силу в пойманную руку. На один вдох он снова стал кузнечным исполином, который встретил меня на стене тотема. Пальцы побелели от жара и потянулись к моим глазам.

Я отпустил Острогу и ударил ладонью в некогда идеальный пресс с кубиками.