Системный Рыбак 17

Глава 5

Смех был сухой, старческий, и довольства в нём плескалось столько, что меня передёрнуло. И шёл он изнутри. Прямо из моего моря души.

Я медленно сел, перебирая в уме всех жильцов, которых за всё это время туда впускал: гримуар молча лежит в сети, демоны остались в сквере, больше там никто не был прописан.

— Это ещё кто у меня там смеётся? — спросил я вслух.

Смех стал громче.

Я закрыл глаза и нырнул внутрь.

Море души встретило меня сумраком. Оба моря лежали выжатые досуха, что от них виднелись лишь тусклые ореолы. Девяносто девять звёзд висели тусклыми угольками. Только очаг в груди сидящей на троне фигуры горел в созвездии Монарха в полную силу. Серая плита с недостроенными стенами тотема торчала посреди этой картины привычным островом.

А на гребне одной из его недостроенной стены стоял… старик.

Стариком его делали только лицо и борода. Телом он напоминал бога кузнечного ремесла ростом в два с половиной метра: его плечи могли подпереть ворота, а руки под алым шёлком были толщиной с мои ноги. Золотая наковальня в языках пламени растянулась на его груди между пластами мышц. Белая борода спускалась до пояса, и в ней проблёскивали рыжие подпалины. Вместо глаз у незнакомца тлели два уголька, в которых кто-то забыл погасить жар.

Он стоял на моей стене, на моей плите, посреди моего моря души. И осматривался с видом покупателя, которому в целом нравится дом.

— Тысячи лет, — сказал старик, и голос у него оказался глубокий, со звоном остывающего металла. — Тысячи лет я горел и ждал. И судьба привела меня в такой… любопытный сосуд.

— Обычно гости сначала стучатся, — сказал я, поднимаясь на плиту. — Вы кто и по какому вопросу?

Старик повернулся и оглядел меня с головы до ног: так смотрят на инструмент перед работой.

— Дерзкий. Это хорошо: дерзость означает крепкую волю, а крепкая воля означает крепкий сосуд, — он сложил руки за спиной. — Моё имя ты мог слышать разве что в легендах, мальчик. Вульфрам. Первый кузнец, первый повелитель огня этих земель и основатель Секты Пылающего Горна.

Ну вот, приехали.

Я стоял на собственной плите, и в голове со скрипом ворочалась старая история. Броулстар рассказывал мне об этом во время испытания, триста лет назад: Пламя Фиолетовой Бездны требует вечного топлива, и топливом ему служит человеческая душа.

Так как душа является бессмертной, и поэтому может гореть вечно.

Для пламени же, которое было у меня, топливом служила душа основателя, добровольно отданная ради силы секты. Хорошая легенда. Я ещё тогда мысленно снял шляпу перед стариком, который на такое решился.

Выходит, всё это время я таскал в себе огонь с постояльцем внутри. Основателя древней секты, законсервированного в собственном пламени, как чайный гриб в стеклянной банке.

— Вульфрам, значит, — сказал я. — Ага. Тот самый, который отдал душу в топливо ради будущего секты. У вас там, небось, и памятник стоит.

— Семь памятников. — Старик усмехнулся в бороду. — И все семь лгут.

Он шагнул со стены и пошёл по воздуху над плитой, по-хозяйски разглядывая опустевшие фиолетовые чаши обоих морей. Потом поднял голову к тусклой сети созвездия, где рядом с алой точкой гримуара горел очаг в груди Монарха.

— Вода, — он загнул палец. — Кровь. Огонь. — Старик остановился и всмотрелся в тёмную глубину Второго моря, туда, куда я и сам после этой ночи старался лишний раз не заглядывать. Там, на самом дне, мне временами мерещился жёлтый отсвет. — И хаос. Четыре стихии в одном вместилище. За все мои тысячи лет я видел подобное дважды, и оба раза это были далеко не люди.

— Хаос? — переспросил я.

— Разумеется. Это стихия Хаоса порожденная в Фиолетовой бездне и переносимая фиолетовым огнём, — старик отвернулся от воды. По его лицу прошла тень, которую он поспешил спрятать в бороде. — Впрочем, неважно. Скоро это всё будет моей заботой.

О, как. Выходит, фиолетовое пламя несло в себе ещё и силу хаоса, поэтому оно такое сильное и считалось особенным. На всякий случай я мысленно записал хаос в список вопросов, которые откладываешь на потом, а потом они приходят к тебе сами и с ножом.

— А тебе, мальчик, спасибо, — продолжил старик. — Ты сделал то, до чего за тысячи лет не додумался ни один из этих остолопов в алом шёлке.

— Просветите.

— Они жгли моё пламя и славили мою жертву, — Вульфрам развёл руками, и рукава качнулись, как два языка огня. — А ты поставил в очаг собственную душу. Огню безразлично, на чём гореть, ему важно, чтобы топливо было вечным. Твоя душа встала на место моей, и моя освободилась. Впервые за тысячи лет я стою снаружи пламени.

А вот тут, уважаемый, в вашей истории зияла дыра размером с ворота, и я в неё тут же полез.

— Нет, ну погодите. Легенда говорит, что вы отдали душу добровольно. Ради секты и ради потомков. Человек, который жертвует собой ради других, не называет учеников остолопами и не смотрит на чужое море души глазами покупателя.

— А ты неглуп, — старик улыбнулся, и от этой улыбки мне захотелось отмыть море души с мылом. — Хорошо, сосуд. Слушай правду. Смерть, мальчик, это грабёж. Колесо перерождения забирает всё: память, знания, культивацию, само имя. Тысячи лет пути стираются, как надпись на песке, а тебе выдают тело сопливого младенца и говорят: начинай сначала. Я поднялся выше всех в моих краях, я пребывал на пике пятой ступени. Я ковал техники, которые твои современники считают сказками. И что же, отдать всё это колесу?

— И вы спрятали душу в пламя.

— Я спрятал душу от смерти, — он кивнул с достоинством человека, обыгравшего само мироздание. — Пламя своё топливо никому не отдаёт: ни небу, ни колесу перерождений. Я рассчитал всё. Однажды пламя примет ученик с телом и талантом, достойными меня. Однажды очаг сменится, и я выйду. Оставалось лишь ждать, — он посмотрел на меня, и угли в его глазах разгорелись. — Признаюсь, я ждал кого-то из своей секты. Но ты… четыре стихии, крепкая воля, молодое тело. Судьба умеет извиняться за долгое ожидание.

— Ну, рад, что вам у меня нравится, — я демонстративно огляделся. — Только сосуд занят. Здесь живу я, и соседей не ищу.

— Соседей? — Вульфрам рассмеялся тем самым смехом, сухим и звенящим. — Мальчик, сосуды не выбирают себе жизнь, они отдаются по первому же приказу их истинного хозяина.

И его воля рухнула на плиту.