Создатели монстров

– Да, ты права, – спокойно соглашается доктор. – Больше мне ничто не интересно. Ну, пойдем, я покажу тебе дом.

– Интересно, почему я вышла за тебя замуж? – спрашивает она, заглядывая ему в глаза.

– В качестве благодарности за услуги, оказанные мной твоему отцу, полагаю.

– Интересно, почему после этого я не покончила с собой?

– Ну что за детский лепет!

– Я содрогнулась, только увидев тебя в первый раз. Одно твое присутствие показалось мне гибельным. Медленно и злобно, заручившись подмогой тишины, ты плел свои сети. И вот теперь мой отец связан по рукам и ногам… а мое сердце разбито. Ты купил меня у отца, я – цена твоего молчания.

– Ты много раз говорила об этом и раньше, – насмешливо обронил он.

– А теперь говорю в последний раз, – тихо, с легкой дрожью замечает она. – Этот дом весь провонял смертью. И эта смерть – твоя. Она достойна такого дьявола.

– Громкие аплодисменты с галерки, – цинично замечает доктор. – А сейчас мы все-таки посмотрим дом. Видишь ту железную дверь? – обращает он ее внимание, когда они минуют длинный гулкий коридор. – Моя лаборатория жизни. Или кузница смерти – я не удивлюсь, если ты видишь ее исключительно в таком свете. Хочешь посмотреть на нее, покуда наука не вступила в свои права?

Она кивает и входит после того, как муж включает свет. Холодно оглядывает комнату – зная, что муж чутко следит за переменами в ее лице, – и вдруг отшатывается. Рукой она указывает на угол, образуемый стеной и занавесом на медных кольцах.

– Кто там? – восклицает она. – Там кто-то есть!..

Доктор пересекает комнату, сдвигает штору и поворачивается к ней.

– Ты слишком пуглива, – усмехается он. – Статуи из черного мрамора достаточно, чтоб тебя вогнать в ужас. Ну, подойди поближе. Посмотри, какое исполнение. С какой точностью вырезаны каждый мускул, каждое сухожилие, каждая вена.

– Кто ее сделал?

– Я – по образу и подобию живой модели. А ты не знала, что я силен в скульпутре? О, я так-то много в чем силен…

– Прекрасная работа, – шепчет она, стараясь вернуть самообладание, но все же чувствуя, как беспричинный страх закрадывается в ее сердце. – Очень жизнеподобно.

– Действительно, очень. Дай руку. – Он кладет ее ладонь на черный каменный бицепс. – Здесь, – спокойно произносит он, – почти можно уловить пульсацию подкожных мышц. Удовольствие только больше, если вспомнить, что рука когда-то двигалась. И это, как ты сама сказала, очень жизнеподобно.

Отдернув руку, она слепо нащупывает стул и облокачивается на него с растерянным видом.

– Он… эта вещь… она похожа на того пропавшего человека? – спрашивает она.

Доктор Хезарт кривит губы и критически оглядывает статую.

– Хм! Странно! – говорит он наконец. – Как только ты об этом сказала, сходство будто бы появилось… – Он протягивает ей руку.

– Не касайся меня!

– Ладно, как скажешь.

– Этот эксперимент ты провел здесь?

– Конечно. И это мой величайший эксперимент. Так ты, значит, слышала о пропаже того посыльного? – Он кивает на статую.

– Но ведь это ложь! Ты дуришь мне голову!

– Это правда. Это тот самый человек. И я бросаю миру вызов – пусть его найдут!

Ее лицо освещается вспышкой ярости. Он ловит ее за запястье – и выворачивает его до тех пор, пока она не оказывается с ним лицом к лицу.

– И запомни, Беатриса, – говорит он негромко, – в этом доме лучше быть послушной и благоразумной. Иначе не сносить тебе головы – это так же верно, как и то, что я стою тут, рядом с тобой. Я могу устроить так, что в этом уголке появится еще одна глупая статуя.

* * *

– Как тебе портвейн, Герц?

– Чудесен. Сорок седьмой год, верно? – отозвался мужчина, поднося бокал к свету.

– Нет, куда моложе. Выдержан по моей технологии.

– Замечательный ты парень, Хезарт. Всегда порадуешь друзей чем-нибудь новеньким, всегда что-то да изобретешь.

– Называть искусственную выдержку вина изобретением – вздор. У меня прибережено для этого мира несколько реальных открытий. Вот взять, к примеру, освещение этих комнат – эти энергосберегающие лампы будут гореть много лет, без замены и ухода. Электричество до конца не понято людьми и по сей день. А мне кристально ясно, что это сила, способная управлять миром, невообразимо продлять человеческую жизнь, сохранять его тело навечно. Для древних бальзамирование было высшей честью. Они бальзамировали ушедших в мир иной, чтобы те даже могли присутствовать на их земных пирах. Мертвые на пирах, – тихо подчеркивает голосом доктор Хезарт, хмурясь при взгляде на сидящую напротив жену. Уж слишком очевидно, что он ею недоволен – даже гости, смущаясь, срочно переводят тему с мертвецов на светские новости. Но упорный сухарь Герц возвращается к этой колее:

– Значит, изобретен электрохимический процесс, останавливающий распад тканей?

– Да.

Жена доктора, опершись на стол, наклоняется к мужу.

– Ты открыл процесс, останавливающий распад тканей тела? – говорит она, стараясь сохранять спокойствие. – И здесь, в кругу друзей, ты так запросто признаешься в этом?

– Разумеется, – подтверждает доктор, осторожно стряхивая пепел с сигареты.

– Удивительно! – восклицает Герц. – Миссис Хезарт, ваш муж – человек, каких мало. Вы должны им гордиться.

– Гордиться… им? – вырывается у нее. Она склоняется над столом, пальцами теребя край скатерти. – Извините, Герц, но я не могу им гордиться. Я дрожу, когда вижу его, и не от большой любви. Он говорит правду – он действительно что-то такое изобрел. И это дает ему безнаказанно убивать людей, превращая их в истуканы из черного мрамора. Да, очень уж точно вы подметили – есть чем гордиться…

Оба гостя с удивлением глядят на женщину, вставшую со стула. Глаза ее раскрыты так широко, что вот-вот будто выпрыгнут из орбит. Но ее муж продолжает спокойно сидеть на своем месте, и сигарета лениво свисает с пальцев его отставленной руки.

– Милая Беатриса, – произносит он. – Ты опять накрутила себя до истерики. Боюсь, что я зря так много болтаю о науке в твоем присутствии. Это все-таки не для всех. Мы, за этим столом, не обидимся, если ты пойдешь к себе и немного передохнешь…