Страница 295 из 317
В подобные периоды, поразительно долгие, нередко длящиеся две-три недели, за ней нужно очень тщательно следить. Прежде всего, ей нельзя позволять вступать в контакт с мужчинами. Злосчастное дитя! Я твердо верю, что это обернулось бы для нее настоящей трагедией, а негативные последствия, помянутые ранее, почти неизбежно последовали бы за этим. Урсула Клейборн это прекрасно понимает, и я уверен, что она никогда не оставит Юнону в подобной ситуации. Ее будущему мужу, если таковой когда-либо появится, также необходимо знать обо всех угрозах. На этом мои полномочия исчерпываются.
Пол Бэрроудейл, май 19… года.
* * *
Трудно описать, что я почувствовал, когда дочитал до конца рукописи Бэрроудейла. Солнце светило вовсю, когда я поднялся в спальню. Юнона лежала, подложив под голову правую руку, ночная рубашка соскользнула с ее правой груди, чьи нежные очертания прямо-таки приглашали к ласке. Я прижался к ее груди губами и сомкнул их в долгом поцелуе. Тонкий опьяняющий аромат, теперь вполне объяснимый, поразил меня сильнее обычного. Под моими ласками она на мгновение проснулась и сказала:
– Ах, милый! Значит, это был не сон… Не останавливайся.
И она заснула в моих объятиях, прижимаясь ко мне, и спала, пока слуга не принес наш утренний чай.
После завтрака я сказал ей, что работал до утра и хочу прогуляться, выветрить туман из головы. Она ответила:
– Хорошо, если только ты не попросишь меня пойти с тобой. Я свернусь калачиком на диване и буду думать о своем ребенке.
Я вышел. Ее
ребенок!
Чем он будет? Мы с Бэрроудейлом провели в свое время целую серию экспериментов, связанных с наследственностью, и я не мог закрыть глаза на лучшее наследование характеристик, передаваемых по женской линии. Вероятность регресса генов в сторону кошачьих – мысль эта послала дрожь по всему телу, – виделась сценарием почти что предрешенным, неизбежным. Ничего другого не оставалось: аборт – мерзкое слово, но это дитя не должно появиться на свет, от него следовало как можно скорее избавиться!
Юнона была уже почти на втором месяце беременности, и я вновь задрожал, подумав о том, к чему может привести даже и выкидыш. Я знал, что мне предстоит страшная задача, и от ее решения никак не уклониться. В ту минуту я не мог предвидеть, как это все ужасно и какое влияние окажет мой нравственный выбор на нас обоих.
Пытаясь найти поддержку, я обратился к одному доктору, кого не без оснований всегда считал нашим домашним лекарем. Это был человек с отзывчивым сердцем и безупречной репутацией, чьи знания и опыт были отточены годами практики. Он искусно помогал людям появиться на свет и покинуть его, давал мудрые советы молодым матерям в борьбе с детской хворью и находил слова утешения для взрослых пациентов, делая вид, что разбирается в их проблемах, хотя в обычной жизни он никогда бы не стал этого утверждать. С момента моего приезда в Космополис между нами установились приятельские отношения. Я был уверен, что могу на него положиться и что он с сочувствием и деликатностью поможет мне решить мою сложную проблему. Это была единственная ошибка, допущенная мной за все время моих злоключений, и именно из-за нее теперь я вынужден готовиться к позору, публичному осуждению, а возможно, и к чему-то еще более страшному. Ранее я замечал явные признаки неприятия, с коим в Космополисе восприняли «похищение» Юноны и самоубийство Урсулы Клэйборн, казавшееся в отсутствие иных объяснений прямым результатом моих дурных действий, но я не осознавал и недооценивал всей силы этих чувств.
Доктор Фишер принял меня сдержанно, строго и будто даже несколько сконфуженно. Заметив и внутренне ощутив его непривычную холодность, я все же смог убедить себя, что в состоянии нервного напряжения просто раздуваю любую мелочь, и поспешил перевести наш разговор в более формальное русло.
– Мне нужно поговорить с вами кое о чем, – произнес я. – Это касается моей супруги. Ее самочувствие тревожит меня. Есть очень веские причины подозревать воспаление матки. Пока эта проблема не будет решена оперативным путем, я считаю, что беременность крайне нежелательна.
Он хранил молчание, и я продолжил:
– Я не уверен, согласится ли она сразу на осмотр, но я прошу вас его провести.
– Вы допускаете вероятность ее беременности? – В этом звучало больше уверенности, чем вопроса.
– Да. И если мои опасения подтвердятся, думаю, что беременность лучше отложить… по крайней мере, на время.
Врач поднялся с кресла, подошел к окну и долго стоял в тишине, как будто обдумывая что-то. Затем, обернувшись ко мне, он произнес:
– Профессор Мэгли, я буду предельно честен с вами. Вам должно быть известно, что в городе существует негативное отношение к вашим действиям, связанным с тем, что вы отлучили молодую девушку от матери. И это отношение лишь усилилось из-за трагических последствий. Я не собираюсь вас осуждать, это – дело вашей совести. Но сейчас вы просите меня избавить вас от неприятных последствий, фактически предлагая сделать аборт?.. Что ж, я категорически отказываюсь участвовать в подобном. Если ваша жена обратится ко мне, я сделаю все возможное, чтобы защитить ее от этого. Нам следует закончить этот разговор, чтобы не сказать лишнего. Я советую вам забыть, что наш разговор имел место, но имейте в виду – я его не забуду!
Доктор пересек кабинет и открыл для меня дверь. Могу только сказать, что я пустился в самое натуральное позорное бегство.
* * *
Безусловно, я допустил огромнейший промах. Если в принципе существовал выход из этой ситуации, то уповать приходилось лишь на собственные силы и на Юнону.
В тот вечер Юнона, устроившись в моих руках на диване, наслаждалась ласками. Я, машинально поглаживая ее восхитительные волосы в области подмышек, легко довел ее до состояния блаженного, почти экстатического восторга. Именно тогда я завел разговор, задав вопрос:
– Ты действительно сильно желаешь родить этого ребенка?
– Естественно, как ты мог сомневаться? Представляешь, каким он вырастет!
К сожалению, мое воображение было слишком ярким и реалистичным, рисуя в моем сознании кошмарные образы. Я продолжил:
– Я вот что подумал, дорогая, наше счастье друг с другом настолько велико, что было бы обидно сразу же обрывать его, заводя ребенка. Не будет ли лучше для нас обоих немного повременить – к примеру, годик? Все это время мы могли бы всецело принадлежать друг другу. Сейчас я испытываю легкую ревность к будущему ребенку, но примерно через год…