Страница 290 из 317
Зоофилия как известная склонность включается Крафт-Эбингом наряду с садизмом, эксгибиционизмом, некрофилией и урнингизмом в охватный термин «парестезия». Можно найти свидетельства о ней во тьме легенд и преданий, начиная с «Золотого осла» Апулея и заканчивая «Тысячью и одной ночью». Также мы находим их у Николя де Венетта и далее вплоть до простых упоминаний у Монтеня, Бальзака, Армана Шарпантье… В отношении диких народов мы располагаем удивительными свидетельствами Поля дю Шайю, причем еще и относительно «свежими». Скандальные «романы» де Мюссе («Гамиани»), Бишопса и других порнографов нас не должны особо интересовать, так как это, очевидно, никак не претендующее на правду или знание предмета художественное преувеличение. Интереснее научное отношение к рассматриваемому отклонению, но его никак не выйдет, хотя бы из-за спорности восприятия наукой понятия «мораль», унифицировать и кодифицировать. Перед лицом худших проявлений людской природы, известных как грех или преступление, ученый не ударяется в протесты – он ищет причины и придает всем следствиям видимость систематического порядка.
Приведенный выше краткий исторический обзор показался мне необходимым, чтобы наметить траекторию исследований – если такие исследования кому-то вдруг потребуются – этого ужасного предмета.
Я успешно экспериментировал с искусственным оплодотворением низших животных, но стоило мне помыслить о возможности переноса этих опытов на высших, как я столкнулся с непреодолимым чувством ужаса и отвращения. И тем не менее, теоретически, это стало в моем сознании навязчивой идеей – безвредной, ибо ей, как казалось тогда, предписано было никогда не покидать гетто пустого теоретизирования.
Здесь я вплотную подхожу к тому, что случилось четырнадцать лет назад – к одному успешному достижению, бросившему тень на весь остаток моей жизни…
* * *
Когда я добрался до этого момента в рукописи Бэрроудейла, меня бросило в дрожь и я резко поднялся. Меня тошнило от отвращения, и я чувствовал, как ужас и зловещее предчувствие затуманивают мое сознание. Что ждет меня впереди? Я отложил манускрипт, глотнул изрядно бренди и вышел на улицу, чтобы подышать ночным воздухом, собраться с мыслями и справиться с нахлынувшим ужасом. Я даже хотел прекратить чтение, но меня вдруг осенила одна страшная мысль. Вероятно, она же придет в голову и другим читателям. Я пытался отбросить ее, она буквально терзала меня, но я понимал, что должен продолжить.
Спустя час я вернулся в дом и тихонько вошел в спальню. Юнона спокойно спала, ее прекрасные губы приоткрылись в очаровательной улыбке. На мгновение я почувствовал облегчение, но затем снова поддался страху и ужасу. Что бы ни было написано дальше, я сам навлек это на себя, и я снова взял в руки эту проклятую рукопись.
* * *
Животных, требуемых мне для исследовательской работы, я обычно покупал в порту у преемников знаменитого Чарльза Джамраха
[27]
[Чарльз Джамрах (урожденный Иоганн Кристиан Карл Джамрах, 1815–1891) – известный торговец дикими животными, птицами и моллюсками в Лондоне XIX века. Он владел магазином экзотических животных на Рэтклифф-хайвей в восточном Лондоне – в то время это был крупнейший подобный магазин в мире.]
. Все они принимали меня за представителя Зоологического общества, и я никогда не опровергал догадки этой публики. Однажды от своих поставщиков я получил письмо, сообщающее, что у них появился в наличии отменный экземпляр
Felis jubata
– индийского охотничьего леопарда, или, проще говоря, гепарда. Давно мечтал заполучить это животное из-за его любопытной способности привыкать к людям и жить с ними в качестве домашнего питомца. То был прекрасный зверь, такой же послушный и отзывчивый на ласку, как любая кошка, уже выдрессированный кем-то. Я приобрел его и договорился о перевозке в мой загородный дом, где содержались все мои подопытные. Те немногие из моих коллег, кто знал о моих экспериментах, называли дом «Виллой доктора Моро», ссылаясь, разумеется, на небезызвестного уэллсовского персонажа. Но моя работа не имела ничего общего с ужасами, описанными у господина Уэллса. Благодаря общей и местной анестезии мои животные никогда не тревожились и не осознавали, что являются «мучениками науки», как назвали бы их антививисекционисты. Они жили одной дружной семьей в покое и удобстве, производили или не производили на свет желаемый гибрид, и всех их я отправлял по завершении экспериментов на «заслуженную пенсию» в Риджентс-парк. За все время моих наблюдений ни одно животное не ушло из жизни по моей вине, исключая случаи, когда причиной становилась пневмония либо другие недуги, вызванные особенностями климата или неестественными условиями содержания.
Одним поздним вечером я шел по Рэтклифф-хайвей, наблюдая за разношерстной толпой моряков разных национальностей, заполнивших эту знаменитую улицу, и падшими женщинами, зарабатывающими себе на жизнь своим ремеслом. Одна из них, проходя мимо, легонько дотронулась до моей руки и полушепотом спросила:
– Эй, не желаешь поразвлечься?
Я взглянул на нее и отмахнулся. Она выделялась своей стройностью и дерзким видом, казалась моложе прочих и принадлежала к более развитой расе – светлая кожа, белокурые волосы, аккуратная, хотя и небрежная одежда, большие задумчивые серые глаза и ровные белые зубы. Ее внешность меня поразила. Мой взгляд ободрил ее, и она быстро сказала:
– Я самая порочная девушка на Хайвей, и мне нравятся пожилые мужчины. Я сделаю все что угодно. Реально, все, что пожелаешь. Не хочешь ли пойти со мной? Я тебя удивлю.
– Убирайся к дьяволу, – резко ответил я, – иначе я сдам тебя в полицию.
– Как скажешь, папочка, – ответила она и далее перешла на французский: – Я ухожу. До свидания! – Прежде чем я успел осознать ее безупречное произношение, она бросилась прямиком под колеса приближающегося трамвая.
Потрясенный, повинуясь инстинкту, я бросился за ней, схватил за лодыжку и вытащил с рельсов. Водитель трамвая затормозил, но передние колеса успели раздавить ее шляпу. Еще немного, и она бы сама погибла. Я выволок ее на тротуар, где тут же собралась толпа зевак – моряков и проституток. Она потеряла сознание.
– Расступитесь! – выкрикнул я. – Я врач. Кто-нибудь что-то знает об этой девушке?
– Знает? – воскликнул какой-то матрос. – Ага, мы знаем все, что нужно знать, и это досадно, ведь ничего о ней знать вообще не хочется. Грязная шваль!