Страница 289 из 317
Военные госпитали в начале двадцатого века дали нам сперва примеры, затем опыты и, наконец, уроки. Усвоив их, мы устранили угрозы, сопровождающие переливание крови от одного человека к другому. Было установлено, что в этой области человеческие субъекты подразделяются на четыре различных класса. Если капли крови донора и акцептора смешать на предметном стекле микроскопа, эритроциты либо свободно плавают вместе в смешанной сыворотке – в этом случае процедура может быть проведена безопасно, – либо происходит гемолиз, агглютинация: кровяные тельца «склеиваются», и мы знаем, что реципиент почти сразу погибнет. Но до того, как мы это узнали, сколько пациентов, возможно, стали жертвами «героизма» не подходящих по крови друзей? Чтобы прояснить этот вопрос, если вы еще не знакомы с ним, я воспроизведу таблицу из «Хирургии» Бека и Эдварда (стр. 79):
В случаях, отмеченных плюсом, происходит агглютинация. Ну, а при минусах никакой агглютинации не происходит. Таким образом, мы видим, что кровь четвертой группы может быть безопасно перелита любому реципиенту, носителей этой группы недаром называют в медицине абсолютными донорами. Сыворотка первой группы не агглютинирует при смешивании с сывороткой любой другой группы, люди с данной группой крови являются абсолютными акцепторами. Но перелейте кровь третьей группы пациенту со второй, и вы его убьете. В случае бесплодных браков простой анализ крови такого рода установит факты, способные направить действия хирурга по безопасному руслу.
Кем бы ни был будущий читатель моей рукописи, он, несомненно, спросит, к чему тут эта долгая научная преамбула. В свете последующего повествования пусть он примет ее за
апологию
в самом классическом смысле слова.
В молодые годы и позже я поставил множество экспериментов, доказывая истинность изложенной выше теории, и многие из них прошли всецело успешно. Я производил гибриды между далеко отстоящими друг от друга родами, что часто шокировало даже меня самого. Я не решался поведать миру о своих исследованиях – нужное время для этого не настало, и научный кругозор пока недостаточно широк. Я был равнодушен почти до бесстрашия пред лицом общественного мнения, но стремился минимизировать выпады невежд, а таковые последовали бы сразу за публикацией материалов моих исследований. Охота на ведьм – то есть, простите, на вивисекторов – тогда была в самом разгаре. Пресса раздувала клевету на серьезных ученых, занимавшихся физиологическими исследованиями, и среди физиологов господствовало негласное мнение: наши исследования должны вестись преимущественно в секрете. Университетские власти с непреходящей тревогой вели надзор за биологическими лабораториями, ожидая какого-нибудь сенсационного скандала или подрывной теории, что вызовет бурю нападок на методы научной работы университетов со стороны темных слоев населения. Но в моей частной лаборатории, превращенной в настоящий зоологический сад, я никогда не сидел сложа руки.
Должно быть, вы ужаснетесь, но едва ли будете удивлены тем, что я собираюсь сказать далее. В качестве кульминации своей профессиональной деятельности я страстно желал разработать нечто среднее между человеком и каким-либо из наиболее развитых видов в животном царстве.
Поясню здесь свою позицию. Половой союз человека и зверя, без сомнения, вызывает оправданное содрогание, как, возможно, одна из самых гнусных форм непотребства. Это преступление фигурирует в наших законах под названием «скотоложество», и до недавних лет оно наказывалось смертью, а в наши дни – пожизненной каторгой. Как мог ученый в моем положении отдать себя во власть человека, согласного на столь грязный эксперимент? Вспомним, что различные формы содомии рассматривались как отклонения от нормы, но тем не менее наказывались длительными сроками тюремного заключения. В скотоложестве же видели еще более низкий и отвратительный вид порока. Мой сообщник непременно был бы преступником низшего разряда: связавшись с ним, я непоправимо запятнал бы себя, и никто не воспринял бы меня всерьез. Очевидно, я сам мог бы стать активным участником эксперимента, но на это отвечу, что вся моя душа с содроганием и отвращением бунтовала против этой идеи, с личной точки зрения я оказался бы физически бессилен подойти к этому вопросу. Я ознакомился с жутким трактатом Дюбуа-Дессоля, посвященным данной теме и опубликованным в 1705 году: у меня перехватывало дыхание при чтении длинного реестра ужасов, воскрешенных им из гробницы забытых уголовных дел.
Скотоложество как преступление восходит к глубокой древности. В более ранних изданиях нашей Библии открыто сказано, что этот порок был распространен среди иудеев, как мужчин, так и женщин, и о нем прямо упоминают книги Исход (22:19) и Левит (18:23 и 20:15–16). В мифологии зоофилия предстает как обычная уловка богов – впору решить, что им было даже легче соблазнить дочерей человеческих, превращаясь в животных, нежели придерживаясь своего истинного божественного облика. Наглядными иллюстрациями в тех же «Метаморфозах» Овидия представляются легенды о Фебе и Иссе с Лесбоса, о Пасифае, Леде, Ио. В Средние века дьявол якобы принимал облик козла с целью сексуальной связи с предполагаемыми ведьмами. В трудах Вольтера содержится немало описаний рожденных от связей с животными монстров. В Индии скульптуры в храмах Шивы, особенно в Ориссе, постоянно изображают половые сношения женщин с обезьянами, собаками, волами.
Уголовные кодексы Пруссии, Германии и Соединенных Штатов чтут скотоложество за преступление. Папа Иоанн XIII назвал его «простительным грехом» при уплате денежной епитимьи в двести пятьдесят ливров. Такие историки, как Элиан и Афиней, не раз и не два описывают случаи зоофилии как исторические факты. И сравнительно недавно, в 1882 году, Лакассань выпустил работу «Преступления против царства зверей». Дела против людей как активных или пассивных участников половых сношений с животными нередки в истории юриспруденции, и труд Тардье по этой теме – он приписывает зоофилию «атавистическому желанию» – более чем хорошо известен всем патологам, психиатрам и юристам.