Страница 275 из 317
– Синьора, – сказал он, – эти цветы чисты и безвредны. Примите их ради любви – от Джованни Гвасконти.
– Благодарю вас, синьор, – ответила Беатриче звонким гармоничным голосом. – Я от всего сердца принимаю ваш подарок и желала бы предложить вам взамен этот цветок – но он, увы, слишком легок для того, чтобы я могла бросить его вам. Придется вам, Джованни Гвасконти, удовольствоваться моей словесной благодарностью.
Она подобрала букет, упавший на траву, грациозно раскланялась с Джованни и мирно продолжила прогулку по саду. Спустя несколько минут, когда она приблизилась к крыльцу своего дома, Джованни показалось, что цветы, врученные ей совершенно точно свежими, уже увяли. Без сомнения, это была совершенно безумная идея – кто же мог бы на таком расстоянии отличить свежий цветок от увядшего?..
* * *
В течение нескольких дней после этого случая молодой человек избегал открывать окно, выходившее в сад доктора Раппачини, словно опасаясь увидеть снаружи что-то очень страшное, чудовищное. Он ощущал, что после разговора с Беатриче он поддался влиянию неизъяснимой силы. Если сердцу его грозила действительная опасность, то ему всего лучше было бы оставить свое жилище и даже Падую или смотреть всякий день на Беатриче и привыкнуть видеть в ней просто молодую женщину, такую же, как и все другие. И все же Джованни оставался, несмотря ни на что, и, глядя на нее, испытывал нечто вроде тихого осознания близкой опасности. Однако Гвасконти не был поражен неизлечимой любовью, или, по крайней мере, он и сам не знал глубины испытываемого им чувства, но он был от природы одарен жгучим воображением и всей живостью южного темперамента, доходящей подчас до настоящей горячки. Обладала ли Беатриче сходством с цветами, прелестными и вместе с тем ужасными, или нет – не суть важно. Главное ведь, что она отравила его самым утонченным, самым предательским из всех ядов на свете. Чувство, всецело овладевшее им, нельзя было определенно назвать любовью к ней, хотя ее удивительная красота была вполне способна внушить любовь. Не было оно и чувством ужаса, хотя он и подозревал вредные и ядовитые свойства, таившиеся в этом чудном теле. Нет, это было как бы соединение любви и ужаса, столь тесно сливающихся в его сердце, что ему самому невозможно было отдать себе ясный отчет в том, какое из них преобладало. Он не знал, чего должен был бояться и на что надеяться – и страх, и надежда жестоко боролись в его сердце без малейшего перевеса друг над другом. Чувство радости или скорби может зачастую быть спасительным, но вот смешение двух столь противоположных друг другу начал опасно приближает людей к тому состоянию, что в апокрифических текстах именуется
вечным проклятием.
Джованни часто пробовал заглушить бушевавшее внутри него волнение прогулками по улицам Падуи или экскурсиями за город, но его шаги делались все быстрее и быстрее по мере того, как быстро работала его мысль, и вскоре превращались в настоящий бег, словно он пытался бегством спастись от одолевавших его дум.
В одну из таких прогулок, в то время, когда он бежал по городу, его остановил, перейдя перед ним дорогу, какой-то человек высокого роста.
– Эй, синьор Джованни, приостановитесь немножко! Разве вы меня не узнаете? Да, я понял бы ваше невнимание, пожалуй, если бы моя наружность подверглась той перемене, какую я замечаю в вас…
То был Баццони. Джованни избегал ученого со времени последней встречи – из-за боязни, что профессор разгадает его тайные думы. Молодой человек попытался собраться с духом и ответил, словно внезапно пробужденный ото сна:
– Да, я Джованни Гвасконти, а вы профессор Баццони. Позвольте же мне теперь удалиться…
– Сию минуту, синьор Джованни Гвасконти, – проговорил с улыбкой профессор. – Слишком долго я был другом вашего отца и поэтому не могу допустить, чтобы на старых улицах Падуи его сын, встретившись мне, чуждался меня, как постороннего человека! Бога ради, остановитесь, юноша. Прежде чем расстаться, нам надо кое о чем поговорить.
– В таком случае поторопитесь, почтенный профессор, – ответил с лихорадочным нетерпением Джованни. – Ведь вы видите, что мне некогда!
В то время, когда он произносил эти слова, мимо них прошел нетвердой походкой, точно больной, какой-то пожилой мужчина, одетый с ног до головы в черное. Его тощая и бледная фигура несла на себе отпечаток многих трудов и размышлений. Но заметно было и то, что под тщедушной наружностью у этого слабого старика скрывался закаленный дух. Этот человек, проходя мимо профессора, обменялся с ним холодным поклоном, при этом его взгляд остановился на Джованни с неприятной сосредоточенностью. Тем не менее во взгляде этом не было ничего враждебного, он походил скорее на пытливый взор ученого, чем на взгляд обыкновенного любопытствующего.
– Это доктор Раппачини, – проговорил шепотом профессор Баццони, когда незнакомец уже отошел от них. – Видел ли он вас до этих пор?
– Не знаю, – ответил Джованни, вздрогнув при имени Раппачини.
– Полагаю, видел… определенно видел! – заметил Баццони с живостью. – И у него на вас есть свои виды, иначе он не стал бы так всматриваться! Я уже подмечал за ним такой взгляд, когда он с холодным, но опаленным неким внутренним огнем лицом наклоняется над птахой, мышью, бабочкой, убитыми испарениями его ядовитого сада… Взгляд этот так же глубок, как сама Природа, только нет в нем свойственных Природе теплоты и любви. Я, синьор Джованни, ручаюсь жизнью: вы без вашего ведома служите предметом одного из опытов доктора Раппачини!
– Вам угодно свести меня с ума? – вскричал вне себя Джованни. – С вашей стороны, господин профессор, это очень дурная шутка!
– Я повторяю вам, мой бедный друг, что Раппачини обратил на вас свои взоры с какой-либо научной целью. Вы попали в его безжалостные руки, и я сильно обманусь, если вдруг предположу, что синьора Беатриче не играет в этом некой таинственной роли…
Найдя настойчивость Баццони невыносимой, Гвасконти рванулся в сторону и, прежде чем профессор смог опомниться, был таков. Баццони проводил взглядом молодого человека и, покачивая головой, пробормотал: