Создатели монстров

Быть может, Джованни не вполне поверил бы речам Баццони, если бы ему было хоть немного известно о тайном старинном соперничестве двух ученых профессоров и о перевесе, одержанном Раппачини в этой борьбе на ниве науки. Желающих лично во всем убедиться мы приглашаем заглянуть в кое-какие книги, напечатанные готическим шрифтом обеими враждующими сторонами – они до сих пор хранятся в публичной библиотеке Падуанского университета.

– Я не знаю хорошенько, уважаемый профессор, – снова заговорил после небольшой паузы Джованни, – до какой степени нежности доходит в своей любви к науке этот старик Раппачини, но, на мой взгляд, у него есть гораздо более достойный предмет любви – это его прелестная дочь.

– Ага! – воскликнул, смеясь, профессор. – Вот вы сами себя и выдали, мой дорогой друг Джованни. До вас, вероятно, дошли слухи об этой девушке – по ней сходят с ума все мои ученики, хотя вряд ли трое-четверо из них ее мельком видели. Сознаюсь вам, что я знаю слишком мало о синьоре Беатриче – разве что ее отец так глубоко посвятил ее в тайны естествознания, что она одна, как говорят, стоит целой научной кафедры. Может статься, ей он и предназначает мою кафедру! Но полно нам заниматься глупыми бреднями, без сомнения, ни на чем не основанными… Осушите-ка, мой милый Джованни, этот вот стакан «лакрима кристи» – это самое лучшее вино.

Чуть отуманенный несколькими стаканами вина, выпитыми у профессора, Гвасконти вернулся домой. Перед глазами у него все витали образы Раппачини и его прелестной дочери. Встретив по дороге цветочника, он купил у него свежий букет.

Войдя в свою комнату, он сел возле окна, полностью поместясь в тени, отбрасываемой стеной, чтобы иметь возможность следить за всеми, оставаясь незамеченным. Сад был пуст. Чудесные растения, наполнявшие его, казалось, с наслаждением вбирали в себя солнечный свет, нежно склоняясь друг к другу – словно в знак взаимного сочувствия или родства. Посредине, возле фонтана, возвышался роскошный куст, чьи рубиновые цветы, облитые ярким солнечным светом, отражались в воде бассейна. Как было сказано выше, сад казался покинутым и пустынным. Вскоре, однако, грациозная фигура девушки, чьего появления Джованни ожидал со смесью надежды и легкой опаски, показалась под резным сводом старинного крыльца, медленно двигаясь вперед среди цветов, возносивших к небесам, как таинственные курения, свои жгучие, сильные ароматы. По легкой походке ее можно было смело сравнить с сильфидой

[25]

[Сильфы, сильфиды – воздушные духи, описанные в трудах Парацельса в XVI веке; невидимые грациозные сущности воздуха, его элементали.]

. То была Беатриче. Любуясь безукоризненно ясными чертами ее лица, молодой человек мог убедиться в том, что ее красота гораздо более превосходит собой бледные воспоминания о ней, достроенные воображением. Сияя юностью и жизнью, она красовалась среди цветов, и Джованни даже показалось, что она оставляет за собой как бы сияние, блестящий, сверкающий воздушный след. Ныне он лучше разглядел ее лицо, нежели накануне, и был поражен его кротким и простодушным выражением, ибо именно эти качества не входили во впечатление, составленное им о ее характере. Что же за дивное создание перед ним? Не преминул он также заметить или вообразить, что существует некая схожесть между этой красивой девушкой и великолепным кустарником, наклонившим рубиновые кисти к фонтану. Но эту странную схожесть Джованни приписал работе своего чересчур взбудораженного воображения и костюму Беатриче, будто бы в некой степени заимствующему цвет и крой у ее любимого цветка.

Подойдя к кустарнику, она открыла объятия, как бы со страстным жаром, и так прижала к себе его ветви, что ее лицо скрылось на минуту в зелени и ее блестящие локоны смешались с цветами.

– Напои меня своим дыханием, сестра! – воскликнула Беатриче. – Обычный воздух только лишает меня силы. Дай мне и цветок твой… Я сорву его дружеской рукой и помещу у сердца. – И она сорвала ветку, выходившую из середины куста. Одновременно с этим ее действием произошел странный феномен, на минуту заставивший Джованни заключить, что винные пары все еще продолжают омрачать его голову. Маленькое пресмыкающееся оранжевого цвета, геккон или хамелеон, переходило как раз в это время тропинку у самых ног Беатриче. Струйка сока от сорванной ветки вдруг пролилась ему прямо на голову. Мелкая ящерица сперва замерла, а потом вдруг завертелась, судорожно замахала хвостом и странно растянулась на песке. Она умерла – в этом у Джованни не было никаких сомнений.

– О, бедняжка! – тихо воскликнула Беатриче и печально, но без удивления посмотрела на мертвую ящерицу. Потом она спокойно приколола роковую ветку к корсажу. На ее груди растительный придаток, казалось, снова ожил, стал более свежим и блестящим.

С челом, покрытым каплями пота, Джованни отскочил от окна, говоря самому себе:

– Не теряю ли я разум? Или так шутит со мной воображение? Что это за создание, столь грозное и прекрасное?

Расхаживая взад и вперед по саду, Беатриче подошла к окну молодого человека. Тот вынужден был высунуться наружу, чтобы не потерять ее из виду. В эту минуту красивая бабочка перелетела через стену в сад; она, вероятно, долго порхала по городу, не находя ни цветов, ни зелени среди старинных каменных домов, пока тяжелый аромат растений доктора Раппачини не привлек ее в сад. Бабочка принялась боязливо порхать над самими цветками, словно не осмеливаясь опуститься на них – как будто бы их аромат и формы были ей совсем незнакомы. Затем, подлетев к Беатриче, она принялась описывать вокруг нее все более и более близкие круги, намереваясь сесть на голову девушки. И тут, верно, зрение обмануло Джованни, ибо ему показалось, что в то время, как Беатриче с детской радостью следила за насекомым, оно все больше и больше теряло силы, пока, наконец, не упало к ее ногам. Его яркие крылышки затрепетали, лапки съежились – бабочка была мертва! Джованни не мог установить никакой видимой причины ее смерти, кроме разве дыхания самой Беатриче, чье лицо вторично подернулось тенью грусти. Опечаленная, она отступила от трупика бабочки.

Невольное движение Джованни привлекло к нему взгляд девушки, заметившей в окне прекрасную фигуру юноши, похожего скорее на грека, чем на итальянца, казавшегося неким мраморным изваянием работы Фидия, одушевленным новым Прометеем.

Видя себя обнаруженным, Джованни безотчетно бросил ей букет – тот самый, что он купил у цветочника по дороге домой и до сей поры напряженно сжимал в руке.